Голос Дугласа дрогнул. Поняв, что сказал слишком многое, он со смущенным видом снова взялся за вилы, чтобы прибрать солому, в чем не было никакой нужды. Заинтригованный Бенедикт подъехал поближе.
То ли звук мотора, то ли возбуждение жеребенка взволновало Леди Энн, но она, прижав уши, забеспокоилась и переместилась вглубь стойла. Этого было достаточно, чтобы малышка заметила, что решетка открыта, и поспешила на свободу. Материнский инстинкт погнал кобылу за ней. Поднялась суматоха. Дуглас, подняв руки, попытался помешать им, но малышка караковая, лягнув кресло, выскользнула наружу. Обезумевшая кобыла резко ударила по коляске и тоже выскочила в проход.
Даже цоканье копыт не помешало Дугласу услышать, как дед упал, с силой ударившись головой о бетон. Молодому человеку уже удалось схватить недоуздок Леди Энн, но он тут же выпустил его, и кобыла умчалась.
— Бен? Бен!
В ужасе он оттолкнул лежащее на боку кресло и упал на колени. Казалось, дед широко открытыми глазами всматривается в потолок конюшни, но было очевидно, что он уже никогда ничего не увидит.
— Ричард! — завопил Дуглас. — Ричард, скорее!
Он ухватился за воротник куртки Бенедикта и приподнял его.
— Бен, ответь мне…
Сзади кто-то поспешно приближался.
— Что произошло?
Ричард, тяжело дыша, склонился над ними.
— О господи! Оставь его!
Ему пришлось силой разогнуть пальцы Дугласа.
— Кобыла?
— Да, он… Бен перекрывал выход, но он сидел в коляске…
Дуглас зашелся в рыданиях, а Ричард выпрямился и достал мобильный телефон. Прежде всего он вызвал «скорую помощь», потом позвонил домой и объяснил, что произошло, в нескольких коротких предложениях. Затем опустился на одно колено. Две-три секунды он внимательно вглядывался в застывшее лицо Бенедикта, потом приложил руку ему к шее. Подождал немного и прошептал:
— Думаю, все кончено.
— Нет, нет! Не сейчас!
С Дугласом случился истерический припадок. Он вскочил и несколько раз так сильно ударил кулаком по решетке, что потекла кровь. Ричард подошел к нему и крепко взял за плечи.
— Успокойся, мой мальчик, успокойся, сейчас придут родные. Ты должен закрыть ему глаза.
— Я?
— Кто же еще? Ты его внук.
Все происходило слишком быстро, картинки сменяли одна другую. Дуглас обвел взглядом конюшню, избегая останавливаться на теле Бенедикта.
— Где эта проклятая кобыла?
— Я поймал ее, жеребенка тоже. Иди же, сделай это.
Это было все равно что просить Дугласа сунуть руку в огонь. Однако ему удалось заставить себя подойти и присесть на корточки. Он глубоко вдохнул.
— Бен, прости! — прошептал он.
Он не мог смириться, что на этом все закончилось. Начавшие было восстанавливаться отношения, незавершенное перемирие… Столько еще нужно было сказать, но теперь об этом уже не поговоришь!
— Спасибо за все, — прошептал он, опуская пальцы на веки деда.
Больше он не нашел что сказать, но внезапно задохнулся от признательности. Бенедикт воспитывал его, любил и, заменив пропавших родителей, заставлял взрослеть. Их ссора была глупой, они должны были давным-давно положить ей конец.
— Бенедикт! Бенедикт!
Пронзительный крик Грейс потряс Дугласа. Он слышал, как застучали по бетону каблуки, а потом двоюродная бабушка опустилась на землю рядом с ним. Она неловко попыталась обнять Бена, лицо ее было залито слезами. Дуглас опустил голову и не двигался. Джервис с помощью Ричарда поднял жену.
* * *Аксель, Кэтлин и Констан сели в первый же самолет. Все трое, пораженные известием, прибыли в конце дня.
Врач подписал справку о смерти, и Бенедикта перенесли в спальню, где Грейс в одиночестве занялась его погребальным облачением. Она оставила на нем ту же рубашку и вельветовую куртку, но дополнила наряд безукоризненно завязанным галстуком. Его седые волосы были тщательно расчесаны, а лицо стало мирным и словно избавилось от примет старости.
Перед отъездом из Мезон-Лаффита Аксель убедила Антонена пожить несколько дней у нее. Опираясь на палочку, он сможет приглядывать за работой на дорожках. Ромен, со своей стороны, будет наблюдать за двумя дворами и за служащими. Впервые за десятилетия в конюшне не будет никого из Монтгомери, но Аксель, молясь, чтобы ничего не случилось, вынуждена была так поступить.
И что могло быть хуже смерти Бенедикта? В собственной семье Аксель чувствовала себя одинокой. Отныне ей одной придется брать все на себя, все решать и все вести. При мысли, что она уже не сможет трижды в день обсуждать дела с Беном, вживую или по телефону, ей заранее становилось плохо. Еще горше была мысль о том, что она уже никогда не посмеется с ним, не услышит его ворчания, не увидит на дорожках его коляску.