Пришла осень, а вместе с ней школа, потом зима. Он уже не мог так часто видеть Лорана, но время от времени, дождавшись, когда родители отправятся в постель, крался по тропинке и свистел. Иногда он слышал ответный свист, а иногда нет. Со временем ему стало казаться, будто ответный свист раздается все реже и реже.
Как-то весной, после очередной загадочной отлучки, Лоран принялся намекать, что должно произойти нечто очень важное. Что он вот-вот наживет целое состояние. Фрэнсиса смущали и беспокоили эти туманные и, как правило, пьяные намеки. Не собирается ли Лоран уехать из Дав-Ривер? Что тогда будет с ним, Фрэнсисом? Если попытаться выведать Лорановы планы, тот станет его дразнить, а шутки у француза бывали грубы и жестоки. Он часто заговаривал о будущей Фрэнсисовой жене и семье, или о походах к шлюхам, или о жизни к югу от границы.
Был один случай, первый в ряду многих, оба тогда пили. Это случилось ранним летом, когда вечера стали достаточно теплыми, чтобы коротать время на улице. Первые пчелы прилетели оттуда, где они провели холода, и жужжали вокруг цветущей яблони. Всего семь месяцев тому назад.
— Конечно, к тому времени, — снова намекал Лоран на свое грядущее богатство, — ты женишься и поселишься на какой-нибудь маленькой ферме, заведешь пригоршню ребятишек, а обо мне и думать позабудешь.
— Надо полагать. — Фрэнсис уже научился разыгрывать эти безотрадные сценки. Если он примется возражать, то лишь подзадорит Лорана.
— Окончив школу, ты здесь, небось, не останешься, а? Здесь тебе делать нечего, верно?
— Нет… Наверное, поеду в Торонто. Может, иной раз и навещу тебя посмотреть, как ты управляешься с инвалидной коляской.
Лоран хрюкнул и осушил свой стакан. Фрэнсис тогда подумал, что сегодня он пьет больше обычного. Затем Лоран вздохнул:
— Я серьезно, р'tit ami[13]. Не стоит тебе здесь оставаться. Это никчемное место. Валил бы ты отсюда как можно скорей. Я-то просто старый деревенский дурачок…
— Ты? Ты же собираешься разбогатеть, забыл? Куда захочешь тогда и поезжай. Сможешь перебраться в Торонто…
— Ой, заткнись! Ты не должен здесь оставаться! И уж точно не должен оставаться со мной. Это нехорошо. Я нехороший.
— Что ты имеешь в виду? — Фрэнсис пытался скрыть дрожь в голосе. — Не смеши меня. Ты просто пьян, вот и все.
Лоран повернулся к нему и проговорил с пугающей ясностью:
— Я долбаный идиот. Ты долбаный идиот. И ты должен пилить отсюда к своим маме и папе. — У него было неприятное лицо, глаза сузились от выпитого. — Дуй отсюда! Чего ты ждешь? Проваливай!
Фрэнсис встал в полном отчаянии. Он не хотел, чтобы Лоран увидел его плачущим. Но и просто уйти он не мог.
— Ты не знаешь, что говоришь, — спокойно, как мог, проговорил он. — Я в этом уверен. Это такая же ерунда, как твои россказни о походах в бордель и разбросанных по всему свету детях и… все такое. Я же вижу, как ты на меня смотришь…
— Ах, mon Dieu![14] Кто же на тебя так не смотрит? Ты самое прекрасное существо из всех, кого я видел. Но ты долбаный глупый ребенок. Ты мне надоел. И я женат.
Фрэнсис застыл, совершенно ошеломленный, не в состоянии ни поверить, ни что-нибудь ответить.
— Ты лжешь, — наконец выдавил из себя он.
Лоран устало смотрел на него, так, словно, произнеся эти слова, от чего-то освободился.
— Нет, это правда, mon ami[15].
Фрэнсис почувствовал, как у него вдребезги разбивается сердце. Он удивлялся, почему не падает, не теряет сознание, ведь боль была невыносимой. Он повернулся и пошел прочь от хижины, пересек одно из отцовских полей и оказался в лесу. Он побежал, и неровное прерывистое дыхание скрывало рвущиеся из него рыдания. Через какое-то время он остановился, встал на колени перед громадной сосной и стал биться головой о корень. Он не знал, как долго там оставался, возможно, оглушенный, радуясь боли, подавляющей другие, более страшные мучения.