Впрочем, как следовало из всех прочих его начинаний, ничто не длится вечно. Слава привела к знакомству с другими индейцами, моложе и злее Джозефа, и публикации Стеррока, вместо ярких описаний благородной бедности и стенаний по поводу былой несправедливости (а было так много способов вечно пахать эту грядку), обретали все больший полемический задор. Внезапно Стеррок обнаружил, что редакторы отказываются его печатать. Они расплывчато оправдывались или же проклинали непостоянство читательских пристрастий. Он настаивал на том, что люди должны быть осведомлены о чувствах и чаяниях туземцев. Издатели мямлили, дескать, события в Англии важнее, и пожимали плечами. Перед ним закрывались двери. Поток приглашений иссяк, обратившись в струйку. Он ощущал несправедливость, ничем не отличающуюся от несправедливости, которую претерпевали сами индейцы.
Примерно тогда с ним связалась семья американцев, потерявшая сына после индейского набега. Хотя это случилось к югу от Великих озер, в Мичигане, отцу рассказали о Стерроке, и он оказался достаточно разумным и отчаявшимся, чтобы поверить, будто тот сможет помочь. Стерроку тогда было уже под пятьдесят, но он ринулся в это предприятие с юношеским задором и находчивостью. Индейцы приняли его с радушием — вероятно, признав в нем собрата-изгоя, — и доверились ему. Через несколько месяцев он нашел мальчика в отряде гуронов в Висконсине. Мальчик согласился вернуться к семье.
И Томаса Стеррока снова зауважали. Воодушевленный первым успехом, он взялся за расследование еще нескольких случаев похищения детей и в двух третях дел добился успеха. Как правило, проблема была не в том, чтобы найти детей, а в том, чтобы убедить их вернуться к старой жизни. Он умел убеждать.
Прошло несколько лет, и он получил письмо от Чарльза Сетона. Дело Сетона отличалось от большинства тех, которые он расследовал, так как со времени исчезновения девочек прошло уже более пяти лет, да и вообще не было никаких оснований считать, будто их похитили индейцы. Однако его самонадеянность, подкрепленная былым успехом, не позволила отказаться от дела, которое, он чувствовал, станет венцом его карьеры. На жизнь он себе зарабатывал, но никому не разбогатеть, разыскивая детей бедных поселенцев.
Он не заметил, когда все начало выходить из-под контроля. Чарльз Сетон и пять лет спустя оставался безутешен. Его жена умерла от горя, преумножив утраты несчастного. Он больше не работал и все оставшиеся средства направил на поиски девочек. Стеррок должен был понять, что этого человека не удовлетворят никакие объяснения и никакие результаты не компенсируют все, что он претерпел. Таяли надежды Стеррока на то, что ему удастся отыскать девочек. Многие считали, что они погибли сразу, а останки растащили дикие звери. После года поисков Стеррок и сам стал склоняться к такому мнению, но Чарльз Сетон и слышать ничего подобного не желал. Нельзя было даже упоминать об этом в его присутствии.
В то время, когда Стеррок часто путешествовал между озером Онтарио и заливом Джорджиан-Бей, он встретил молодого индейца по имени Каонвес, воинственного журналиста, писавшего о бедах туземцев как политическом явлении. Каонвес очень хотел познакомиться со Стерроком и завести знакомства в газетах, и хотя Стеррок чувствовал, что помочь ему особо не может, так как уже не вращался в этих кругах, они стали добрыми друзьями. Каонвес называл его Сакота-тис, то есть Проповедник, и Стерроку льстило такое внимание идеализировавшего его юноши. Они ночами напролет толковали о войнах к югу от границы и о политиканах в Оттаве. Они говорили о культуре, об отношении к индейцам как к людям каменного века и о предубеждении, будто письменная культура противостоит устной. Каонвес рассказывал ему о раскопках на реке Огайо, где нашлись гигантские земляные сооружения и артефакты, датируемые временами до Рождества Христова. Белые археологи отказывались верить, что индейцы и есть та самая цивилизация строителей и резчиков (а следовательно, белые имели право безжалостно вытеснить индейцев, так же как индейцы, предположительно, вытеснили тех других).