— Я вижу, вы считаете это нелепостью. У меня есть свои соображения. Я больше года изучал этот вопрос.
— Но всякий знает, что ничего подобного нет! — Нокс не может сдержать себя. — Если бы эта письменность действительно существовала, остались бы следы… какие-то документы, или записи, или разрозненные свидетельства… однако же нет ничего.
Стеррок слушает его внимательно и серьезно. Нокс старается говорить примиряюще:
— Прошу прощения, если не принял всерьез, но это… фантастика.
— Возможно. Но факт остается фактом: некоторые люди допускают такую вероятность. Это вы признаете?
— Да. Конечно, они вольны…
— И если я ищу эту вещь, то и другие тоже могут ее искать.
— И это возможно.
— Что ж, тогда объясню, о чем я подумал: человек, которого я упомянул, Каонвес, был, так сказать, журналистом, писателем. Индеец, но очень одаренный. Умный, образованный, отлично строил фразу и тому подобное. Я всегда считал, что в нем течет белая кровь, но никогда его об этом не спрашивал. Он был фанатическим гордецом, одержимым мыслью о том, что индейцы обладали великой культурой, во всех смыслах сравнимой с культурой белых. У него это превратилось в манию сродни религиозной. Он считал меня сочувствующим, и до определенной степени так оно и было… Он был неуравновешен, бедняга, запил, когда не сумел добиться успеха, на который рассчитывал.
— Что вы имеете в виду?
— То, что он или ему подобные, фанатично верящие в индейский народ и его культуру, способны на все, чтобы добыть такое свидетельство.
— А этот человек знал Жаме?
Стеррок выглядит несколько удивленным.
— Этого я, право, не знаю. Но ведь слухами земля полнится — необязательно знать того, от кого вы что-то хотите. Я и сам не знал Жаме, пока не услышал, как он рассказывает об этой пластинке в торонтском кафе. Он был не из тех, у кого рот на замке.
Нокс пожимает плечами. Неужели Стеррок вытащил его из дома только затем, чтобы рассказать эту странную историю?
— А где сейчас живет этот Каонвес?
— Этого я сказать не могу. Много лет его не видел. Я знал его, когда он писал статьи, разъезжая по полуострову. Как я уже говорил, он запил и исчез из виду. Я только слышал, будто он перебрался за границу.
— Вы мне это рассказываете, потому что считаете его подозреваемым? Весьма слабые основания, вам не кажется?
Стеррок разглядывает свой пустой стакан. Подтеки уже покрылись пылью.
— Каонвес рассказывал мне однажды о древней письменности. Я имею в виду, о возможности таковой. Сам я ни о чем подобном не слышал. — Поджав губы, Стеррок холодно улыбается. — Конечно же, я посчитал его психом.
Он так пожимает плечами, что Нокс неожиданно проникается к нему сочувствием.
— Потом я натолкнулся на табличку. И вспомнил его слова. Может быть, я рассказываю все это по своим личным соображениям, но чувствую, что вам нужно знать все факты. Возможно, все это не важно, я просто говорю то, что знаю. Не хочу, чтобы человеческая смерть осталась безнаказанной из-за того, что я промолчал.
Нокс опускает глаза, его захлестывает знакомое чувство абсурдности происходящего.
— Жалко, что вы раньше не поделились этими сведениями, прежде чем арестант сбежал. Возможно, вы смогли бы его опознать.
— Неужели? Вы полагаете?.. Ну-ну.
Нокс ни на миг не верит расцветающему на лице Стеррока озарению. И вообще, весь рассказ звучит подозрительно. Возможно, Стеррок пытается привлечь внимание к метису, чтобы отвлечь от собственного здесь присутствия. В действительности, чем больше Нокс думает об этом, тем более смехотворной становится вся история. Да была ли вообще эта костяная пластинка? Ведь никто, кроме Стеррока, ее не упоминал.
— Что ж, благодарю за все, что вы мне рассказали, мистер Стеррок. Это… может оказаться полезным. Я обсужу все с мистером Маккинли.
Стеррок разводит руками:
— Я просто хочу помочь вывести убийцу на чистую воду.
— Разумеется.
— Есть еще одно дело…
Ага, вот теперь мы переходим к настоящему делу, думает Нокс.
— Не сможете ли вы одолжить мне еще немного презренного металла?
По дороге домой, короткой и холодной, Нокс вдруг с ужасной, пронзительной ясностью вспоминает то, что он сказал Маккинли: «Я видел собственными глазами, как воплощается в жизнь ваше представление о правосудии».
Раньше он говорил Маккинли (или, по крайней мере, дал ему понять), что не видел узника после допроса. Остается надеяться, что Маккинли был слишком пьян или возбужден, чтобы это заметить.