— А собаки справятся?
— Мы справимся, — отвечает он, но я не понимаю, что он имеет в виду, пока Паркер не приделывает к саням еще один повод, чтобы помочь собакам.
Он надевает на голову кожаную петлю и, покрикивая на собак, начинает тянуть, пока сани, вмерзшие в снег, не трогаются с места. Он дергает и тянет, а потом набирает тот же равномерный темп, что и раньше. Мне стыдно быть частью его бремени, усугубляя то, что и так на пределе переносимости. Он не жалуется. Я тоже старалась не жаловаться, но не могу сказать, что слишком преуспела.
Цепляясь за сани, то встающие на дыбы, то ныряющие на ухабах, я вдруг сознаю, что долина красива. Все так блестит, что у меня слезятся глаза, и я ослеплена не только физически, но объята благоговейным трепетом перед этой необъятной пустой белизной. Мы проезжаем мимо кустов, чьи ветви затянуты паутиной навеянного снега, а ледяные наросты улавливают солнечный свет, расщепляя его в радуги. Металлически-синее небо словно отполировано; ни дуновения ветра и абсолютное безмолвие. Тишина подавляет.
В отличие от некоторых я никогда не ощущала свободы в глуши. Пустота душит меня. Я чувствую симптомы зарождающейся истерики и стараюсь ее предотвратить. Заставляю себя думать о темной ночи и избавлении от этого слепящего великолепия. Заставляю себя думать о том, какая же я крошечная и незначительная, насколько недостойна чьего-либо внимания. Меня всегда утешало осознание собственного ничтожества, ибо если я столь несущественна, зачем меня кому-то преследовать?
Когда-то я познакомилась с человеком, который разговаривал с Богом. Разумеется, в лечебницах, где я жила, было много таких мужчин и женщин — до такой степени, что я представляла, как чужестранец, постучавшийся в двери лечебницы, решит, будто натолкнулся на место, где собрана вся святость нашего общества. Мэтью Смарт был одержим разговорами. Инженер, он вбил себе в голову, будто энергия пара настолько велика, что может спасти мир от греха. Перед ним Бог и поставил задачу построить такую машину, так что он вложил немалые средства, и проект заработал. Когда у него вышли все деньги, его план и его безумие были обнаружены, но самой невыносимой пыткой для него было отлучение от машины, ведь он считал, что из-за его вынужденного простоя мы все направляемся прямиком в ад. Он понимал, каким важным элементом порядка вещей является, и приставал на прогулках к каждому из нас, умоляя помочь ему бежать, дабы он смог продолжить свою жизненно важную работу. Среди этих терзаемых душ почти все испытывали какие-нибудь личные страдания, но Смартовы мольбы казались самыми душераздирающими из когда-либо мною слышанных. Раз или два я даже испытала соблазн вонзить в него иглу для инъекций, чтобы избавить от страданий (но этот соблазн не был неодолим, разумеется). Таковы муки сознания собственной значительности.
Паркер окликает собак, и мы, подпрыгнув на ухабе, останавливаемся. Мы все еще нигде, только теперь и леса давно не видно, и я не уверена, что смогла бы показать, где он был.
Он подходит ко мне:
— Кажется, я знаю, куда они пошли.
Я оглядываюсь и, естественно, ничего не вижу. В любую сторону простирается равнина. Действительно, словно в открытом море. Не будь солнца, я бы понятия не имела, куда мы движемся.
— Вон там, — показывает он в противоположном солнцу направлении, — принадлежащая Компании фактория под названием Ганновер-Хаус. В нескольких днях отсюда. След ведет туда. Еще есть место под названием Химмельвангер — какая-то религиозная деревня. Иностранцы. Шведы, я думаю.
Вслед за его указательным пальцем я смотрю на запад, в головокружительную даль, думая при этом о лечебнице и ее буйно набожных обитателях.
— Так Фрэнсис… — Мне едва удается озвучить сжимающую горло надежду.
— Мы должны быть там до ночи.
— Ох…
Больше я ничего сказать не могу, боясь спугнуть столь великую удачу. На солнце я вдруг замечаю, что волосы у Паркера не полностью черные, а с темно-коричневыми и каштановыми прядями и без намека на седину.
Он снова кричит собакам — дикий вопль, разносящийся по пустынной равнине, словно звериный рык, — надевает упряжь, и сани срываются с места. У меня перехватывает дыхание, но это уже неважно.
Я возношу благодарность, по-своему.
Эспену кажется, будто его жена, Мерит, что-то подозревает. Он предлагает повременить со встречами, пока все не успокоится. Разъяренная Лина выполняет свои обязанности, пиная кур, когда они попадаются под ноги, и вонзая иглу в стеганое одеяло, так что путается нить и морщатся швы. Ее радует только забота о мальчике. Конечно, всем известно, что он арестован за ужасное преступление. Сегодня, когда она меняет ему простыни, он выглядит бледным и вялым.