— Как вы намерены со мной поступить?
Тот качает головой:
— В высшей степени необычное дело. — Его голова продолжает качаться, как будто, начав движение, уже не может остановиться. — В высшей степени необычное. Однако я полагаю, что пока мы можем отпустить вас домой под честное слово. Если только вы — ха-ха — не сбежите за границу!
— Ха-ха. Нет. Вряд ли я на это способен.
Нокс встает, решив не возвращать безрадостную улыбку. Оказывается, что, стоя, он выше второго судьи по меньшей мере на голову.
Оказавшись на свободе, Нокс с удивлением понимает, что не хочет немедленно возвращаться домой. Он останавливается и, повинуясь внезапному импульсу, стучит в комнату Стеррока. Мгновение спустя дверь отворяется.
— Мистер Нокс. Рад видеть вас на свободе — или вы сбежали?
— Нет. Меня освободили, во всяком случае пока. Чувствую себя заново родившимся.
Несмотря на игривый тон и улыбку, он не уверен, что Стеррок понимает шутку. Ему никогда не удавалось шутить, даже в юности — видимо, виной тому суровые черты лица. Еще молодым законником он понял, что чаще всего внушает людям тревогу и некое преждевременное чувство вины. В этом была своя польза.
— Входите.
Стеррок встречает его, словно самого желанного в мире гостя. Нокс невольно чувствует себя польщенным и принимает стакан виски.
— Что ж, ваше здоровье!
— Ваше здоровье! Прошу прощения, это не солодовый, однако что есть, то есть… А теперь расскажите, как вам понравилась ночь за решеткой?
— О, замечательно…
— Хотелось бы мне сказать, что никогда не испытывал подобного удовольствия, но, к сожалению, это не так. Давным-давно, в Иллинойсе. Но так как там почти все преступники, я оказался в очень хорошей компании…
Некоторое время они непринужденно болтают. Чем темней за окном, тем ниже уровень виски в бутылке. Нокс смотрит на небо над крышами, тяжелое и черное, предвещающее еще худшую погоду. Внизу улицу торопливо пересекает маленькая фигурка, спешащая в лавку. Он не может сказать, кто это. Похоже, думает он, опять повалит снег.
— Будете дожидаться возвращения мальчика?
— Полагаю, да.
Следует долгая пауза; виски кончился. Оба они думают об одном и том же.
— Должно быть, вы придаете этой кости немалое значение.
Стеррок искоса окидывает его оценивающим взглядом:
— Должно быть, да.
На шестой день они наконец видят то, к чему так стремились. Дональд отстает — даже миссис Росс поспевает быстрее, чем он на стертых ногах. Невозможно идти вовсе без этих испанских сапог, и даже с полностью перевязанными ногами каждый шаг — адская мука. Вдобавок — и он сохранял это в тайне от остальных — шрам вновь дал о себе знать. Вчера ему стало казаться, что рана открылась, и, сделав вид, будто отошел по нужде, он расстегнул рубаху. Шрам был цел, но слегка опух, и оттуда сочилась прозрачная жидкость. Он испуганно тронул затянувшуюся рану, чтобы понять, откуда берется эта жидкость. Наверное, просто натер от изнурительной ходьбы; когда они остановятся, все придет в норму.
И поэтому показавшаяся вдалеке фактория, в самом существовании которой он подчас начинал сомневаться, — несомненный повод для ликования. Сейчас Дональду кажется, что нет ничего прекрасней, чем лечь в постель и лежать, лежать, лежать. Очевидно, секрет счастья, довольно бодро размышляет он, сводится к той или иной версии старой мудрости: долго биться головой о стену, а потом перестать.
Ганновер-Хаус стоит на возвышении, с трех сторон окруженном рекой. За ним сгрудилось несколько деревьев, первые деревья, увиденные ими за последние дни — кривые чахлые березы и лиственницы, едва ли выше человека, но все же деревья. Река мелкая и спокойная, но льдом не покрыта — для этого пока недостаточно холодно — и в побелевших берегах кажется черной.
Когда они достаточно приблизились, но никто так и не показался, Дональд ощутил ноющий страх: а вдруг там и вовсе никого нет?
Фактория выстроена по той же схеме, что и форт Эдгар, только гораздо раньше. Частокол покосился; постройки серые и замшелые от долгого натиска стихий. В целом вид у нее запущенный — и хотя видны следы ремонта, приложенные усилия явно недостаточны. Дональд отчасти сознает причину такого отношения. Они сейчас в глубине Канадского щита, к югу от Гудзонова залива. Когда-то эта земля являлась богатым источником мехов для Компании, но те времена давно прошли. Ганновер-Хаус — это осколок былой славы, рудиментарный отросток. Но перед частоколом стоят по кругу маленькие пушки, нацеленные во все стороны равнины, и уже после бурана кто-то взял на себя труд смести с них снег. Припавшие к земле черные силуэты, выделяющиеся на фоне снега, пока единственные признаки человеческой деятельности.