В этом году первый раз. О Лысенкове ей рассказывал Майкл Чайка. И покойная Нина тоже один раз говорила о нем. Что говорила? Что говорила… Неприятное говорила. Подозревала, что Лысенков связан с мафией.
Глава 47
Лысенков аж взмок, разговаривая с канадским полицейским.
С Майклом познакомился на днях в кафетерии. Услышал русскую речь, вот и познакомился. А сегодня Майкл представил его матери. Она показалась Лысенкову странной, даже озлобленной. Ну, мало ли, бывает. Он и убрался из гардеробной поскорее. Потом опять мимо проходил (там же мужская уборная рядом), видит: дверь в раздевалку Майкла Чайки приоткрыта. Взял и заглянул. Может, из любопытства, может, толкнуло его что-то. Сам не знает. Когда заглядывал, уверен был, что раздевалка пуста, что все на арену ушли смотреть, как Майкл катается. Ошибся. У Нины то ли обморок, то ли приступ сердечный. Тренер Лариса Рабин в полной панике рвется из раздевалки, как птица из клетки. Схватила Лысенкова за рукав, перепоручила ему Нину и убежала на арену. Она сказала, что «скорую» уже вызвали, что медики будут с минуты на минуту. Зачем в таком случае был нужен Лысенков, неизвестно. Помочь Нине он решительно ничем не мог, разве что поднял бы ее, если б она сползла на пол, но Нина не шелохнулась. Глаза открыты, в глазах ужас.
И еще одно, но это не для полисмена, это для себя соображение, констатация, так сказать, факта: показалось ему, что ужас в Нининых глазах появился в то самое мгновение, когда она его, Лысенкова, узнала. Полной уверенности в этом быть не может. Она могла уже святого Петра лицезреть в то мгновение, когда Лысенков возле нее со стаканчиком воды суетился. Кто сам не умирал, ни знать, ни судить не смеет.
На вопросы полисмена он отвечал точно и кратко: меньше говоришь – меньше путаешься. Партизан, ага.
Ругал себя мысленно последними словами: угодил в переплет. А все любопытство его неуемное. В душу, видите ли, рассказ монреальского хмыря запал. Во-первых, история по-человечески трогательная; во-вторых, всегда нелишне знать, что у потенциальных конкурентов происходит. Выживший младенец ведь фигуристом стал. Как раз по лысенковской специализации.
Сказать, что полиция уделила ему, Лысенкову, существенно больше времени, чем всем остальным, нельзя. Допрашивали – пардон, опрашивали – всех. Но его, конечно, особенно внимательно. Нина умерла «на его руках», что было полным абсурдом: он до нее даже не дотронулся! Не успел: «скорая» прибыла.
Смуглый и очень красивый полисмен-индус захлопнул твердый казенный полицейский блокнот хорошей кожи, тисненной под крокодиловую. Спросил у Лысенкова, собирается ли тот куда-нибудь отлучаться из Калгари в ближайшие несколько дней.
– Куда отлучаться?! – возмутился Лысенков. – Я ж на чемпионате по горло занят. На мне пятнадцать человек российской делегации!
– О`кей, – равнодушно кивнул полисмен и присовокупил к делу визитную карточку Лысенкова с гербом Российской Федерации и надписями с обеих сторон: на одной по-русски, на другой по-английски. – Если у меня возникнут дополнительные вопросы, – сказал он, – я вас найду.
Лысенков кивнул с тем же равнодушным выражением, что и красивый индус:
– Окей.
Его отпустили, шаг к дверям – и свободен! Можно чаю выпить, душ принять – вспотел весь на нервной почве. В дверях он столкнулся с невысокой изящной женщиной. Лет ей крепко за пятьдесят, но что-то было в ней такое, что Лысенков, во-первых, пропуская ее, задержался дольше, чем было нужно, во-вторых, обернулся и смерил старушку взглядом, словно девушку, в-третьих… неважно.
Старушка-статуэтка светски улыбнулась лишь кончиками губ, даже и непонятно было, улыбается она или нет. Если улыбается, то неизвестно чему или кому.
Глава 48
Эта была ее фирменная улыбка. Она носила ее всегда, когда не было сил на улыбку настоящую. Этот светский суррогат выручал безотказно. Маленькая уютная гримаска, универсальная настолько, что всегда к месту. Как черный нейлоновый свитерок, который первым ложился во Флорин чемодан, куда бы она ни летела. Как темные очки, когда глаза заплаканы. Как виртуальный танк, в котором тебя ни одна сволочь ни задеть, ни разглядеть не может.
Состояние у Флоры было странное. Только что ее чуть не качали, подбрасывая в воздух, как невесту на еврейской свадьбе. Крис Синчаук, директор программ, неожиданно унизивший ее на совещании неделю назад, теперь расцеловал, раскрасневшись и неприлично крепко прижимая к себе. Акар Турасава, глава всей корпорации Canadian Skating Union, поцеловал ей руку. Ну, просто французский дипломат в Букингемском дворце, хотя был он, все знали, из фермерской японской семьи из Ванкувера. Усики оттопырились, уши покраснели.