Бет потянулась. Простыни, смятые и сбившиеся в ком, свидетельствовали о том, как прошла эта ночь. Они словно воздавали хвалу Дункану и той страсти, которую он пробудил в ней. Бет со вздохом вспомнила его ласки, обнимая саму себя.
Птицы все настойчивей взывали одна к другой. Рассвет уже наступил, и пора вставать. Время приступать к делу, ради которого она сюда приехала.
Бет встала и быстро оделась. Всего за несколько минут расчесала и заколола волосы. Потом надела вчерашнюю одежду. Мешковатые штаны и рубашка Томми нравились ей теперь куда больше, чем юбки, которые — Бет знала — предпочли бы видеть на ней ее бабушка и Козетта.
Но ей нужно было одеться так, чтобы одежда не стесняла движений. Натянув сапоги, она стала думать, что ей делать дальше. Сначала нужно поздороваться со старушками, а потом скорее искать Дункана.
В воздухе была разлита какая-то странная тревога, смутное предощущение беды. Бет не могла понять, откуда и почему оно взялось, но она чувствовала его очень ясно. Внезапно она осознала, что птицы прервали свои песни.
Бет постучалась в дверь Козетты, но ее там не оказалось.
И хотя для беспокойства как будто не было причин, дурное предчувствие охватило Бет с еще большей силой, окутывая ее душу черной тенью.
Закрыв дверь, она попыталась успокоиться. Отец говорил ей, что его тетка привыкла рано вставать, зачастую покидала свое ложе еще до того, как заходила луна. И все-таки дурное предчувствие продолжало сжимать сердце Бет. Она побежала к бабушкиной комнате, постучавшись, услышала какой-то приглушенный звук, который восприняла как позволение войти, отворила дверь и увидела, что Козетта стоит около постели на коленях. Сердце Бет сжалось, она тотчас бросилась к кровати и спросила встревоженно:
— Что случилось?
Козетта подняла склоненную голову, и Бет увидела слезы, стекавшие по ее впалым щекам.
— Настал ее час, — ответила она.
Бет снова взглянула в лицо бабушки. Оно было совершенно неподвижным, по живым, хотя глаза по-прежнему оставались закрытыми.
— Бабушка…
Незрячие глаза умирающей открылись: в них был какой-то свет, словно бы она видела то, чего никто другой не мог видеть.
На бледных губах Денизы показалась улыбка.
— Я еще жива, моя крошка. Я ждала тебя, чтобы проститься.
Бет, взглянув на двоюродную бабушку, спросила:
— Почему ты не послала за мной?
В ответ Козетта, не отрывая глаз от лица своей сестры, лишь покачала головой:
— Я боялась уходить, боялась… — Дениза Больё нащупала руку своей внучки и улыбнулась. — Ты сказала мне, что найдешь своего отца.
— Да, — прошептала Бет, глотая слезы. — Обязательно найду и отвезу домой.
Дениза кивнула и с облегчением вздохнула:
— Тогда я могу умереть спокойно. Я знаю: мой сын еще жив. Я чувствую это своим сердцем.
Слабая улыбка коснулась уголков ее губ и тотчас же исчезла: силы покидали ее так быстро, что ей было трудно даже улыбаться.
— Козетта! — чуть слышно прошептала умирающая.
— Я здесь, Дениза, — старая дева беззвучно плакала.
— Я тебя люблю.
— Я тебя тоже люблю, — повторила Козетта, захлебываясь от слез.
Но ее сестра не услышала этих слов.
Слезы застилали глаза Бет, но она не могла позволить им излиться. Сейчас было не время давать волю своему горю. Двоюродная бабушка нуждалась в сё поддержке, а не в ее скорби.
Худенькое тело Козетты сотрясалось от рыданий. Бет медленно подняла стоявшую на коленях женщину и прижала ее к груди. Она гладила склоненную седую голову и бормотала слабые слова утешения:
— Бабушке сейчас хорошо. Там, где она теперь, нет ни горя, ни страданий.
Так Дункан и застал их, когда пришел в спальню Денизы, чтобы сказать ей «доброе утро». Окинув комнату быстрым взглядом, он заметил все: и занавеси, раздвинутые будто для того, чтобы легко было отлететь покинувшей тело душе, и неподвижно лежащую в постели женщину, и рыдающую старуху, поддерживаемую Бет.
Дункан ласково положил свою руку на плечо Бет:
— Она умерла?
Бет подняла голову, и Дункан увидел ее непролитые слезы, сверкавшие на глазах и ресницах. Она молча кивнула.
— Когда?
— Только что. Еще не прошло и получаса.