- Ведь он – мой брат, - повернув голову к мужу, выдохнула Годива. В голубом океане её глаз отразились мольба и невысказанная боль, - прошу тебя, позволь мне…
- Что ты хочешь? – сузив глаза и разглядывая нежное лицо жены, спросил Леонардо. – Он – мой враг, а, значит, и твой враг тоже.
- Я… - Годива сглотнула, - пойми же, Леонардо, даже будучи твоим врагом, он остается моим братом.
Воин окинул жену тяжелым взглядом.
- Ты можешь поговорить с ним, - разжав плечо Годивы, сообщил он и кивнул в сторону воинов.
Прекрасная саксонка, коснувшись дрожащей ладонью запястья мужа, направилась в сторону Эрика. Воины, расступившись в стороны, позволили молодой госпоже разглядеть его. Молодой мужчина, стоя на коленях, запрокинул голову назад. Его красивое, утонченное лицо выражало равнодушие. С уголка губ сочилась кровь. Веревка, обмотанная вокруг шеи Эрика, уже успела оставить на его светлой коже красные следы.
- О, Эрик! – горестно выдохнула Годива, падая на колени перед братом и обнимая его за плечи. В этот миг она уже не помнила о том, что её брат желал смерти Леонардо. Все, на короткий миг, померкло от вида крови на его лице. Детские воспоминания пробудились, живо рисуя в сознании девушки дни, когда Эрик был болен. Брат, подняв на сестру затуманенный взор, прохрипел:
- Почему ты не выполнила мою просьбу, сестра? Сделай бы ты, как я сказал, тебе бы не пришлось видеть меня таким.
Его слова, такие тихие, но столь жестокие, вернули Годиву в чувства. Она, выпрямившись, шагнула назад и ответила:
- Сделай бы я так, как ты сказал, Эрик, я бы обрекла себя на муки. Ты просил меня о невозможном. Ты просил, нет, ты требовал, чтобы я убила своего мужа, человека, которому принадлежит моё сердце.
- Значит, любовь? – сплевывая рядом с собой кровавую слюну, с презрением выдохнул брат. – Ты полюбила нормандского льва? И когда же это случилось, сестрица?
- Давно, - честно, поражаясь своей твердости и искренности, ответила Годива.
- Давно? Когда он взял тебя, как трофей?
- Намного раньше, - игнорируя последнюю фразу, начала девушка, - когда он спас меня.
- Так вот оно что, - протянул Эрик, - значит, я не ошибся в своих догадках. Значит, это тот самый сын кузнеца.
- Да, он сын кузнеца, но так же, и барон этих земель, - холодно ответила Годива. В душе её волновалась тревога – вдруг, Эрик скажет что-то такое, что будет стоить ему жизни? Он ведь и так уже преступил границы. Нужно было скорее закончить разговор, прежде чем… Прекрасная саксонка обреченно закрыла глаза, потому, что не знала ответа на свой вопрос. Вопрос, мучающий её – «убьет ли Леонардо Эрика?»
- И ты, наверняка, считаешь, что это взаимно? – зло рассмеялся Эрик. – А знаешь ли ты, что Леонардо и наша мать были влюблены друг в друга?
Годива, вздрогнув, распахнула глаза.
- Да, да, милая сестренка, ты тогда была еще слишком маленькая, чтобы что-либо понимать, а вот я уже был в том возрасте, когда понимал значительно больше, чем думали наши родители. Леонардо выбрал тебя лишь потому – что ты очень похожа на нашу мать. Ты – живое напоминание его запретной любви, не больше.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Одним лишь словом можно разрушить некогда обретенный мир. Именно это произошло с Годивой. Заявление, высказанное Эриком, посадило в её душе ростки сомнений. К ним, присоединяясь, и укрепляясь, подоспели и затаенные страхи. Они зашептали девушке, что для Леонардо она – просто жена, на которой он был вынужден жениться, лишь из долга чести. О другом – не менее важном, чем долг чести, о любви – взаимной, настоящей, долгожданной – можно было забыть.
И действия Леонардо – после того, как он услышал слова Эрика, подточили остатки уверенности Годивы. Воин не заявил во всеуслышание, что все это – ложь, нет! Он просто велел отвести пленника в одну из темниц замка. Ни единого слова, опровергавшего речь брата. Ничего!
Прекрасная саксонка, ощущая себя униженной и обманутой, не дожидаясь мужа, поторопилась в спальню. Леонардо заметил это. Но, посчитав, что данный поступок вызван тем, что Годива просто не в состоянии смотреть, как Эрика заключили под стражу, не стал догонять супругу, позволяя той успокоиться в одиночестве. Ему и самому сейчас нужно было побыть одному. Так считал он, опасаясь своей резкостью навредить жене – злость все еще бурлила в нём. Он придет к ней, но позже.
Но время было беспощадно к ним. Каждая секунда приносила очередную порцию переживаний и домыслов, предположений и сомнений. И вот уже – в груди Леонардо и Годивы, начали давать всходы пока еще первые ростки недопонимания и отдаления друг от друга…