- Миледи, слава Богу, вы живы!
Леонардо, обернувшись, смерил служанку строгим взглядом и процедил:
- Лучше займись делом. Ступай на кухню.
Грета, заглянув в глаза Годивы, ждала её разрешения.
- Ступай, Грета, - мягко улыбнувшись, попросила девушка, - мы с тобой поговорим позже.
- Это вряд ли, - Леонардо чуть сощурил глаза, - слуги будут приходить к тебе лишь для того, чтобы принести еды. Задерживаться им у тебя – запрещено.
Тон нормандского льва источал холод. Годива, заметив, как огорчилась Грета, спешно добавила:
- Иди на кухню, Грета, выполняй то, что сказал милорд.
Служанка, качнув головой, торопливо скрылась из виду.
Миновав лестницу, Годива и Леонардо оказались на верхнем этаже. Сердце девушки сжалось от боли, когда мужчина прошел мимо двери в их спальню. Воин шел дальше и дальше – до самой последней двери. Распахнув её, Леонардо сообщил жене:
- Теперь – это твоя комната, из которой я запрещаю тебе выходить.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
Годива устало опустилась на кровать. Спрятав лицо в дрожащих ладонях, девушка тихо заплакала. Теплые слезы, капая ей на руки, согревали их. Жалкая попытка унять ледяной холод, охвативший сердце. Как ей быть теперь? Что делать, находясь в заточении? Это – уже наказание, или оно еще впереди? Неизвестность не давала покоя, изматывая и без того изможденную Годиву.
Прекрасная саксонка, стерев со щек мокрые дорожки, поднялась на ноги и подошла к окну – оно выходило прямо на крепостные стены, за которыми виднелось блестящее, серо-синее море. Волны, покачиваясь, воздымались вверх – на них, сверкая, плавали солнечные зайчики. Погода налаживалась. Ах, если бы подобные перемены случились и в её, Годивы, жизни! Ах, если бы ничего этого дурного не было!
Она грустно улыбнулась своим мыслям. Что толку сожалеть о прошлом? Какой смысл упиваться жалостью и горечью, если время невозможно повернуть вспять. Значит, это должно было произойти. Только вот оставалось пока непонятным, как со всем этим справиться, как найти в себе силы и мудрости, как залечить раны, нанесенные Леонардо.
Ведь это была двойная боль. Первая – в том, что муж усомнился в Годиве и предпочел счесть её предательницей. Вторая – что он, скорее всего, не любит её и никогда не любил. Обе эти ядовитые, угнетающие мысли уже прочно укрепились в груди белокурой красавицы, и начали по-тихоньку вытеснять из её сердца остатки уверенности в том, что Леонардо и она, Годива, были созданы друг для друга. А ведь она, все эти годы, мечтала об их встрече…
Как больно! Больно любить того, кто не испытывает к тебе этого чувства. В темный час своей жизни Годива с головокружительным осознанием поняла, что все эти годы, мечтая о Леонардо, она любила его. Любила и любит. Быть может, кто-то, считавший себя знатоком, назвал чувства прекрасной саксонки ничем иным, как детской влюбленностью, однако он ошибся бы. Ибо её чувства – что удивительно было для возраста Годивы – были глубокими, полными, богатыми разноцветными оттенкам. Был ли Леонардо добр или зол, весел или угрюм, богат или беден, это никоим образом не ослабевало любовь девушки к нему. Чувства становились лишь прочнее.
Несмотря ни на какие трудности.
И с этим ей предстояло жить.
Леонардо не мог успокоиться. Ни теплая вода, в которой он искупался, ни вкусный обед, ни мягкая кровать, не в состоянии были стереть хотя бы часть этой тревоги, что жгла ему грудь. Все раздражало, все вызывало внутренний протест и желание разрушать. Дабы избавиться от этих ощущений, Леонардо отправился на тренировку. Да, его правая рука была ранена и нуждалась в неком отдыхе. Но левая – все же, должна была поработать. Прихватив с собой свой излюбленный, полуторучный меч, нормандский лев вышел на свежий воздух.
Солнце ласково согревало влажную после дождя траву, создавая иллюзию не осени, а ранней весны. Будто и не было ненастья. Теперь, ветер стал теплым и нежным. Его прикосновение напомнило Леонардо прикосновение рук Годивы. Снова мысли о ней! Они не отпускали его, даже сейчас, когда воину стоило бы сосредоточиться на тренировках.
Леонардо начал делать резкие и одновременно грациозные движения мечом, атакуя им невидимого врага. Снова и снова, мужчина заставлял себя, вкладывая в каждой действие свою силу и… боль. Да, признаваться в этом было горько, но то чувство, что сжимало храброе сердце нормандского льва, назвать можно было именно болью. На фоне нее боль от раны в руке казалась почти неощутимой.