Письмо она читала в гостиной одна и улыбалась. Этот Невилл был совсем не похож на того, который открылся ей в письмах. Тот был медоточив и пронзительно нежен. Этот же — гораздо больше походил на милого медвежонка Невилла, которого она знала: влюблённого в свои растения, чудаковатого и рассеянного. Но, одновременно, сохранившего невероятный слог и талант рассказчика. И, пожалуй, ей это нравилось.
На завтрак она отправилась в приподнятом настроении, которое ей не смогли испортить ни Рон своим бухтением и обнимашками с Лавандой, ни Гарри — паранойей и страданиями по Джинни, которые, якобы, никому кроме него не должны быть видны.
Сегодня она вместо привычных двух тостов умяла тарелку яичницы с сосисками и бобами, запила наколдованной водой и пыталась изо всех сил не косить на ту сторону стола, где сидел её поклонник. Не время сейчас. Впереди два выходных и уж она найдёт, где его поймать.
А ловить и не пришлось. Невилл достаточно громко сказал Дину, что собирается провести большую часть субботы в теплицах, планирует поработать над одним из своих проектов. Все знали, что Лонгботтом поведён на травологии так же, как Грейнджер на Трансфигурации и Чарах. Да и у остальных были планы: у кого тренировка, у кого уроки, а кто планировал просто побездельничать.
Гермиона, привычно сославшись на учёбу, незаметно улизнула вслед за Невиллом, и поймала его у одной из не учебных теплиц. Здесь произрастали растения высокого магического потенциала или не менее высокого уровня опасности. С ними работали исключительно старшекурсники, планирующие в дальнейшем связать свою жизнь с наукой или медициной. Остальным такое было без надобности. Гермиона поймала Невилла практически у входа и окликнула:
— Нев, стой!
Тот отреагировал мгновенно: обернувшись и направив на неё палочку. Лишь спустя несколько секунд, его поза сменила с настороженной на расслабленную, а на лице засияла улыбка.
— Гермиона!
Он опустил палочку и сделал шаг ей навстречу. Его глаза светились нежностью, и каким-то пугающим огнём. И будь на месте Гермионы какая-то другая девушка — она бы отшатнулась. Но не она. Та смело шагнула вперёд и выпалила:
— А теперь объяснись, Невилл Лонгботтом! Что это вчера было?! Что вообще происходит?! Я с тебя не слезу, пока ты мне всё не объяснишь, ты меня понял?!
Последние слова она уже договаривала, запрокинув голову, и тыкая ему указательным пальцем в грудь. Невилл был много выше субтильной и невысокой девушки, но это её ничуть не останавливало. Имея в друзьях Рона Уизли, трудно не привыкнуть к долговязым парням. Гермионе постоянно приходилось кричать куда-то наверх. Она отлично научилась при этом смотреть достаточно надменно, чтобы это выглядело, словно она много выше собеседника.
Невилла ничуть не смутил напор колдуньи. Как раз чего-то подобного он и ожидал. Тогда, в библиотеке, ему удалось её ошеломить. Но теперь, ведьма пришла в себя и единственное его оружие сейчас — правда и абсолютная искренность.
— Я люблю тебя, — сказал он, широко улыбаясь.
Гермиона опешила и даже, на миг, потеряла дар речи, а Невилл продолжил:
— Я люблю тебя уже так давно, что точно не смогу сказать, когда всё это началось. Ты просто была чуткой, умной, внимательной. Талантливой, сильной духом, вдохновляющей, но одновременно очень хрупкой и нежной. С каждым годом ты расцветала, хотя я всегда знал, что ты станешь красавицей. Но я понимал кто я, — он выразительно развёл руками — демонстрируя себя в полный рост, — такая девушка может быть со мной лишь в случае, если остальные вымрут, а вокруг останутся лишь слизеринцы.
Несмотря на всё напряжение и серьёзность ситуации Гермиона не смогла не хмыкнуть.
— Потому я стал писать тебе письма. Вначале в стол, потом в свой дневник, — с этими словами он вытащил из сумки пухлый коричневый кожаный блокнот в твёрдом переплёте и протянул ей, — а потом, когда Рон замутил с Лавандой и, в очередной раз, разбил тебе сердце, у меня сорвало резьбу. Поддержать тебя официально, вживую, не оскорбляя тебя жалостью, мог только Гарри. А я — не он. Потому я и написал тебе письмо.
Он смотрел на неё, продолжая держать в руке блокнот, который Гермиона не решалась принять.
— А потом ещё одно, и ещё. Я дорвался. Наконец получил возможность сказать всё то, что терзает меня много лет, что живёт в моём сердце. Возьми, прочитай. Там всё. А что касается вчерашнего, — он провёл по волосам, окончательно попрощавшись с причёской, — разве я мог упустить возможность, наконец, поцеловать тебя?