Невилл кивнул. А затем спросил:
— А те книги, маггловские, по которым ты постоянно учишься, они зачем?
— Это школьная программа обычной школы. Специализированную я не потяну, — сказала она, будто признаваясь в смертельнейшем из грехов, — родители настояли. Чтобы я сдала и получила диплом. Они всё ещё верят, что я захочу жить в обычном, неволшебном мире.
И она грустно склонила голову. А Невилл стоял и думал о том, что она оказалась ещё умнее, хотя он думал, что это невозможно. Все эти годы Гермиона Грейнджер осваивала две учебные программы — школьную и волшебную, при этом сдала СОВ лучше всех на курсе! А он сам едва тянул одну, и то блистая лишь на Травологии. Он мягко привлёк девушку к себе и приобнял за плечи, млея от счастья. И тихо заговорил:
— Бабушка стала гордиться мной, когда я вступил в ОД и участвовал в боях в министерстве, но совсем не понимает моей любви к растениям. А мне бы хотелось, чтобы она её приняла. Это ведь огромная часть меня. Мне иногда кажется, что меня дома понимает только эльф.
Невилл почувствовал, как Гермиона напряглась.
— Вы поддерживаете рабство?
Невилл мягко отстранил её от себя и сказал:
— Эльфы не выживут без волшебников. Кроме того, они не люди. Это другая раса, с совершенно иным отношением к жизни, Гермиона. Проще будет объяснить твоими категориями. Вот представь, что эльфы — инопланетяне. У них иная физиология, уклад жизни, восприятие реальности, нужды и потребности. Их нельзя судить человеческими категориями. Ты же не заставляешь кентавров надевать одежду и жить в человеческих городах? И не основываешь общество защиты прав кентавров на одежду, которая им не нужна?
Гермиона притихла, хотя несколько раз порывалась вступить с ним в жаркую дискуссию.
— Вот и с эльфами так. Кроме того, эльфы не могут не работать. Не знаю почему, но они от этого чахнут и умирают. Они счастливы в труде. Кроме того, далеко не со всеми эльфами обращаются как с Добби. Мой эльф, например, ещё и диктует мне, как себя вести, — хохотнул Невилл, — попробовал бы я пригрозить ему одеждой… Есть мне пересоленную кашу и ходить в мятом, по меньшей мере, месяц.
Гермиона предупреждающе засопела. Невилл не удержался и чмокнул её. Не ожидавшая этого девушка смутилась, но лишь на несколько секунд. Она пригрозила ему пальцем и сказала:
— Не сбивай меня с мысли! Рабство — бесчеловечно! Я не говорю о том, что стоит разорвать связи волшебников и эльфов, но нужно создать им иные условия! Пускай будет контракт, запрещающий их обижать, зарплата, выходные…
— Милая моя, — Невилл посмотрел на Гермиону со всей нежностью, на которую был способен, — ты вновь мыслишь человеческими категориями и пытаешься освободить порабощённый народ, который не хочет быть свободным. Я читал историю рабства у маглов, но люди мечтали о свободе. А эльфы её не хотят.
— Но Добби…
— Добби — больной. Гермиона, Гарри много рассказывал об этом эльфе, и я тебе скажу как эксперт в душевных заболеваниях, а поверь мне, я прочитал огромное количество доступной литературы в связи с моими родителями, − Добби серьезно болен. И хорошо, если его расстройство закончится лишь обретением свободы и вязанием носков. Главное, чтобы он не решил «освободить» и «спасти» всех нас, скажем, убив. Ты себе слабо представляешь, на что способен взрослый эльф-домовик, не связанный клятвами и обязательствами. Его сила превосходит обычных волшебников в десятки раз. Ты ничего не успеешь, не то что сказать — подумать, когда эльф уже нанесёт удар. Гермиона, среди людей ведь тоже есть душевнобольные, ведь так?
Гермиона надулась, но кивнула.
— Почему-то, когда об этом говоришь ты, — и она обвинительно ткнула ему пальцем в грудь, — всё звучит логично и понятно. Но я всё равно знаю, что и я права тоже!
Невилл расхохотался. Гермиона была очаровательна! Он обнял её и поцеловал в губы со всей страстью и отдачей юной любви. Гермиона будоражила его и восхищала. Её губы были мягкими и податливыми. Она так легко и естественно прижималась к нему, так льнула и подавалась всем телом, так сдавалась на его милость, что Невилл одновременно ощущал себя победителем и побеждённым. Он чувствовал себя выше и сильнее, и впервые в своей жизни что-то значил. Был по-настоящему важен. Их поцелуй внезапно прервали.