Она опустила взгляд влево. Невилл дремал, вытянув ноги к камину и пристроив голову на диване. Он казался безмятежным и каким-то беззащитным в этот момент.
Гермиона вдруг заметила, как он вырос за этот год. Наверное, практически сравнялся с Роном. Огромные ступни и широкие ладони с длинными пальцами. Одна лежит поверх книги, практически закрывая обложку. Он резко вытянулся и его полнота практически сошла. Через пару лет, когда этот костяк обрастёт мышцами, Невилл станет настоящим богатырём. Это сейчас он кажется неуклюжим увальнем. А ещё, у него невероятно белая кожа, словно фарфор, и густые ресницы.
Она замечталась и почувствовала легкий тычок в бок. Парвати заметила её пристальное внимание к Невиллу и зашептала:
— А он ничего, правда? — и подмигнула.
Гермиона чуть покраснела и повела плечами.
— Да ладно тебе, он всё равно спит, — легкомысленно продолжила она вполголоса, перекидывая косу на грудь, — не в моём вкусе, но очень даже хорош. Посмотри, какие у него губы пухлые. Наверное, с таким приятно целоваться, — закатила она мечтательно глаза.
Гермиона вспыхнула и невольно прикипела взглядом к вышеупомянутым губам. Они и вправду были такими. Полными, пухлыми, манящими. Она захлопнула книгу, негодующе фыркнула в сторону Парвати и резко поднялась с дивана. Невилл открыл глаза и недоумевающе посмотрел на неё, стряхивая дрёму, а Парвати расхохоталась.
А вечером, на подушке в спальне её снова ждало письмо с вложенным в него засушенным цветком розы.
«Дражайшая моя Гермиона! Бесценная моя!
Я решил подарить цветок, который так напоминает о тебе. Пускай сравнение дамы с розой — банальнейшая из банальностей, но он не теряет своей актуальности.
Красивое — красивей во стократ,
Когда красу венчает благородство.
Так роза восхитит не только глаз:
Есть в нежном аромате превосходство.
Ты ведь знаешь автора этих строк?
Для меня роза — неотъемлемая часть тебя. Так пахнут твои руки. Лимон и масло розы. Чудесный, чарующий аромат, который навсегда проник в мои ноздри, и там остался.
Мне кажется, даже когда тебя нет рядом, я закрываю глаза и насыщаюсь ароматом роз, представляя, что смогу однажды насытиться тобой. Скажи, трепещет ли твоё сердце, когда ты читаешь мои письма? Трогают ли они тебя?
Мои мысли уходят от целомудрия всё чаще. Я начинаю задаваться вопросами, оскорбительными для любой девушки. Но анонимность развращает. И я могу позволить себе спросить, прикасаешься ли ты к себе? Так никогда и не узнав ответа. Твоё тело прекрасно, как греческие статуи, которых я немало видел в музеях. Кожа бледна, как драгоценный мрамор, линии плавны и совершенны. Я бы хотел увидеть тебя лишь в плаще твоих непокорных кудрей. Или представить, как ты сама предстанешь такой пред собой.
Позволь сегодня стать твоими глазами. Возможно, а скорее всего, точно, я никогда не смогу даже приблизиться к тебе, но я бы хотел, чтобы ты видела себя такой. Невероятной. Прекрасной. Колдовской. Чтобы ты ощутила всю мощь и страсть скрытую в твоём хрупком теле. Моя Богиня. Прекрасная Диана.
Но прекраснее твоего тела лишь твоя душа. Огромная, щедрая, богатая. Твои милые привычки. Как ты заправляешь волосы за ухо, грызёшь кончик пера и ешь на завтрак только тосты. Ты гибкая, как виноградная лоза, из которой сделана твоя палочка, и не менее мощная, как колдунья. У меня перехватывает дыхание от того, как ты колдуешь. Как дышишь. Для тебя волшебство не то, что для остальных, для тех, кто привык к колдовству с детства. Ты не воспринимаешь его как данность, но пользуешься повсеместно. Моя Колдунья. Твои чары никак не спадут с моего сердца».
Гермиона трижды перечитала послание. Сначала восторгаясь слогом, сравнениями, познаниями. Затем краснея от предположения, что она может вот так запросто голой стоять перед зеркалом или… трогать себя. Да она даже в душе пытается скорее вымыться и побыстрей одеться. Ей кажется, что она состоит из одних углов и костей, какая уж тут Богиня! А потом, вдруг, в её аналитическом уме всё сошлось. Невилл.
Кто ещё мог прислать засушенный цветок? Не свежий, а именно бережно хранимый меж книжных листов цветок. Кто ещё вырос в волшебной семье и мог обратить внимание на её отношение к волшебству? Кто ещё любил астрономию и маггловскую литературу? Только он.