Хотя дрочили все, Невилл предпочитал, чтобы о таких интимных вещах никто не знал. В комнате его понимал только Поттер. Остальные легко шутили и трепались на тему того, на кого у них стоит и не стоит, и в каких позах кого из однокурсниц они бы поимели. Ах да, ещё о том, как долго и как сильно они кончают.
Невилл ненавидел такой трёп. Та же Боунс на первую же попытку подобного подката прокляла бы любого так, что он неделю смог только через трубочку питаться. Он выключил воду, быстро наколдовал осушающие чары, плевать, что волосы после них вьются, превращая его аккуратную причёску Мерлин-знает-во-что. Впрыгнул в одежду и быстро вышел из душевых. Напоследок услышав из кабинки Уизли что-то вроде:
— Ыыыы…
Ему стало противно. В спальне он оставаться не хотел, потому заскочил лишь для того, чтобы подхватить сумку и умчаться в библиотеку. Дин крикнул ему вслед:
— Скоро отбой, не попадись Филчу!
— Спасибо, — обернулся он, — постараюсь.
И быстро направился в библиотеку. Та, перед выходными, пустовала. Небольшие лампы горели, освящая лишь круг на столе под абажуром. Всё что за ними тонуло в полумраке. Он направился к стеллажу с редкими книгами по травологии. Они всегда успокаивали его. Он и сейчас надеялся найти умиротворение среди своих единственных друзей — цветов и трав. Невилл уже подошёл к полке, когда услышал шорох за спиной. За одним из столиков в углу кто-то был. В круг света попали тонкие руки и длинные кудрявые волосы. Ну конечно! Кто ещё мог проводить время в библиотеке за час до отбоя перед выходными? Только она. В любой другой день он бы невероятно обрадовался и нашёл повод составить ей компанию. И делал бы вид, что читает, при этом лишь переворачивая для вида страницы и, из-под ресниц, изучая её — свою запретную, неутолённую любовь. А что делать сейчас? Он замер в нерешительности. И вдруг его осенила идея.
Он тихо поставил книгу и обошёл стеллаж так, чтобы оказаться за спиной у Гермионы. Она была так поглощена чем-то, что ничего не заметила. Он набрал воздуха в грудь и шагнул в пропасть:
— Не знаю я, что излучает свет. Возможно ли, что я ослеп, и мне во тьме явилась ты? Моя прелестная Богиня?
Он увидел, как вздрогнула её спина. Она подняла голову и оглянулась. Но он знал, что даже если она что-то и заметит — лишь силуэт. Когда сидишь на свету, люди кажутся тенями во мгле. Он увидела, как она достала палочку, чтобы засветить Люмос.
— Прошу тебя, не стоит, не спеши! Не разрушай очарование момента. Боюсь, что если ты его разрушишь, не хватит смелости моей, с тобою говорить, — выдал он практически в стихотворном ритме. Мерлин, что он несёт?! Он похож на героя какой-то театральной пьесы. Актёр погорелого театра!
Но она опустила палочку.
— Продолжай.
Её голос в тишине библиотеки казался особенно звонким, хотя она говорила тихо. У него в животе словно узел завязался. Но он продолжил:
— Весь день я думал о тебе. О том, как выразить чувства, одолевающие меня. Как отблагодарить за твою сердечную щедрость. Не знал, что делать. Мне кажется, я видел твой свет всегда.
Её спина напряглась.
— Ты всегда была ко мне добра, но чем старше мы становились, тем прекраснее ты была в моих глазах. Я не знаю никого нежнее, волшебнее и умнее, чем ты. Меня терзает лишь один вопрос: почему? Почему ты дала мне шанс? — его сердце стучало настолько громко, что его стук отдавался в ушах барабанной дробью. Он едва слышал себя за этим грохотом.
Меж ними упала гулкая напряженная тишина.
— Я не знаю, — тихо начала Гермиона, — но раньше никто и никогда не говорил мне таких слов. Я никогда и не думала о себе в таком ключе. Ну, что я могу быть для кого-то привлекательна.
Он увидел, как она заламывает руки под лампой. Крутит тоненькое серебряное колечко на пальце. Она всегда так делает, когда нервничает.
— Ты настолько поэтично меня превозносил, что я чувствовала себя героиней книги, а не живой девушкой. И мне хотелось это продолжать, хотя, — она сделал паузу, — многие твои слова меня смущали.
— Какие же? — хрипло спросил он.
Он не даст ей уйти от ответов, не сейчас, когда в груди разгорелся пожар. Руки подрагивают от нервов. Он не мог поверить, что всё это происходит взаправду. И пускай он стоит в темноте, а она на свету, и между ними несколько метров, такой близости с Гермионой он не ощущал ещё никогда.
— Про сладость моих губ, — сказала она с решительностью, граничившей с отчаянием, — про тонкость стана и жажду пить меня, как родник. Про то письмо, в котором ты желал бы засыпать со мною рядом, — её руки сжались в кулачки.