Задумавшись на секунду, хмыкаю. Тут врать не придется. Спускаю ладонь ниже. Она вредничает: высвобождает и обеими руками упирается мне в ребра, наклоняясь ближе.
Требует:
— Не балуйся.
Улыбает жутко. Ну ок.
— Я не семейный человек. Думаю, с этим не сложится. А ты замуж хочешь?
Кривится. Снова выравнивается и смахивает волосы с плеч. Каждое ее движение украшено особой грацией.
Она и танцует так, что ствол дымится. И в теннис играет. Улыбается. Смеется. Волосы поправляет. Принимает член.
Я на секунду думаю, что если её мать в двадцать была такой же — понимаю Яровея. Может тоже убил бы… По чувствам. Правда Виктория и сейчас красотка.
У него не одна лилия, а небольшой цветник.
— По любви хочу. А без — нет. Так как пробы человек, которого я в теории полюблю, скорее всего, не пройдет, ничего хорошего мне не светит.
Лола отвечает буднично и вполне трезво, разводя руки. Я киваю и молчу о том, что эра проб скоро закончится. За падением Яровея вряд ли последует её свобода. Скорее — беззащитность. Перед чем?
Волоски на загривке снова поднимаются. Не надо, Рус. Не закапывайся.
А Лола тем временем все бегает и бегает по телу. Глазами и пальцами.
— Какая была первой?
— Татуировка?
— Да.
Смотрит в лицо. Ей очень важно получить ответ. Не знаю, зачем.
Я не хочу пиздеть о себе, но благодарен… За нежность. И не сложно чуть-чуть себя же перешагнуть.
Правда, самому бы вспомнить. Хотя кому я вру.
Перехватываю тонкие пальцы и тяну сначала к губам. Не знаю, зачем. Просто хочется. Так же делают, да? Нормальные люди.
Лола застенчиво улыбается и почти не дышит. Искренность, кажется, для неё важнее, чем секс.
Прохладная ладошка скользит по моей груди вниз. Я знаю, что можно слиться. Полушутя положить всё же на член и предложить подрочить. Она не будет настаивать, а мне так будет легче.
Я не люблю свое прошлое. Свое настоящее тоже.
Я ни с кем ни то, ни то не обсуждаю.
Минуя верхние ребра ныряю под них. Место для первого тату я выбрал не потому, что оно казалось мне эстетичным.
Я перекрывал оставленный ножом шрам.
Вжимаю пальцы Лолы себе в бок и отпускаю. Она смотрит вниз. Чувствует неровность. Гладит ее. Обводит знак.
— Это руна?
— Да.
— Какая?
— Гебо.
— А что значит? — Зеленые глаза поднимаются к моему лицу. Она спрашивает жадно. Жадно хочет меня знать. Зря ты это, мажорка.
— Она символизирует сделку.
— С дьяволом? — Улыбается. И я бы тоже в ответ улыбнулся, но… Почти.
Заставляю губы дернуться вверх, а её внимание снова привлекают расплывшиеся давно чернила.
— Это сделка, по которой я себя продал.
Сам понимаю, что звучит жестоко. Испуганный взгляд взлетает вверх. Я верю в её искренность, страх и сожаление, но Лола даже не подозревает, какая между нами пропасть.
Лучше бы ты послала меня нахуй во второй раз и осталась со своим мажором. А вдруг у него получилось бы распетляться? А вдруг он и тебя с собой взял бы? Я даже не против…
— Как это "продал"?
Теперь я улыбаюсь уже легче. В её розовом мире честного непонимания отлично жить. Жаль, что он совсем недолговечный.
— Я из неблагополучной семьи. Из очень неблагополучной. Мать пила. Отец сначала сидел, потом умер. У матери менялись ебари. Бывали такие, кто её лупил. Они вместе пили, дрались. Я сбегал. Возвращался. Снова сбегал. Учился хуево. Было вообще не до школы. В пятнадцать ушел с концами. Чтобы жрать нужны были бабки. Легально получать их у меня не получилось бы…
— Что ты делал? — Я все жду, когда в её глазах появится осуждение или брезгливость. Но нет. Она хмурится. Растеряна. Вот сейчас наконец-то осознает, что нихуя обо мне не знает. Ладонь прижимается к руне, её закрывая. Мне кажется, кожа горит.
Меня тогда пырнули ножом. Все в рассыпную, а я не смог убежать.
За грудиной — поднявшая голову старая злость, которую я спрятал под безразличным фатализмом.
— Я делал всё для одной банды. Таскал сумки, пакеты, конверты, и мне было похуй, что там. Передавал приветы, поджигая тачки и разбивая окна кирпичами. Для развлечения тех, кто в иерархии выше, участвовал в боях. Я был расходником. Мне никто не обещал защиту.
— И тебя поймали?
— Меня слили.
Спальня продолжает пахнуть нами, моей похотью и её чувствами. Но я сам прекрасно понимаю, что атмосфера меняется. Воздух вокруг меня электризуется. Лоле страшно. Она силой заставляет себя держать руку на месте, а я чувствую легкое ебучее отмщение.
Сквозь безразличие просачиваются хотя бы злость. Сука. Нельзя.