В ее чистом мире посреди океана дерьма время этических дилемм.
Когда мы приехали — вычитывала за что-то пиздюка-Расула. Увидев меня — только нахуй не послала и не залепила по роже, а так… Не оттаяла, скажем. Может и правильно.
Сидит, согнув колени, и смотрит в телефон. Что ты там ищешь? Переписываешься с кем?
Мне не отвечаешь, а я только прозрел, что привык уже к этой хуйне. Вроде бесило, а вроде и нравилось…
Она не сказала мне «да», «нет» я не принял. Между нами — непонятно и шатко. Контакт слабый. Почти отсутствует. Мы больше не встречались. Я пока не настаиваю.
Наверное, сейчас так лучше.
Сливов через нее не будет. Возможно, и секса у нас тоже.
Лола меняет позу, поправляет светлые волосы. Отбрасывает их. Это невозможно, но мне в ноздри забивается знакомый запах. Какая она наощупь я тоже отлично помню.
И как на меня воздействует.
Будит внутри несвойственную импульсивность. Делает жадным, дурным, рискованным.
А ещё рушит мои же установки, оказавшиеся самообманом: рано или поздно это кончится больно, но я не дал соскочить легко, хотя должен был.
Тяну за собой. Дальше и глубже. На самое ебучее дно.
По дорожке пружинистым шагом к ней идет младший Зернов. Старший его взял для участия в той части разговора, где ещё больше про бизнес, чем про криминал. Потом под видом важности срочного звонка мальца спровадили из кабинета.
Ревнует ли он отца и несостоявшегося тестя ко мне? Да вряд ли. Он гибкий. Максимально гибкий.
И на Лолку тоже зла не держит. Ну ебет ее другой, подумаешь. Наебется. Перебесится.
Не знает, правда, что ебет не простодушный Эд, а я.
Подходит к моей Лолите, окликает. Она, вздрогнув, поворачивает голову и спускает ноги на землю. Я прислушиваюсь к себе и с внутренним хищным прищуром запечатляю в памяти её реакции.
Телефон блокирует и кладет экраном вниз. Спину держит ровно-ровно. Щеки розовеют. Сжимает колени пальцами.
Улыбается Зернову. А я… Ревную, если честно.
Он тоже улыбается и, склонив голову к плечу, лепечет ей там что-то… И, блядь, я бы многое отдал, чтобы там слышать, а не тут.
Дергаю головой, когда сзади снова открывается дверь. Яровей заходит, оставив обсуждающих в кабинете.
На ходу достает сигарету и поджигает. Мы вдвоем останавливаемся у перил. Он смотрит на Лолу с Артуром неприкрыто.
Я — на него. И даже как-то завидую.
Ее же можно украсть и заставить. Зачем эти танцы? Можно всё закончить и взять как трофей. Мне разрешат. Сам чувствую, как волоски на загривке поднимаются от возбуждения.
Волчара, угомонись.
— Знаком с моей дочкой?
— Да. Немного.
Усмехается. Дочкой её зовет. Хотя, мне кажется, в этом мы понимаем жизнь одинаково: есть люди, которым не надо размножаться и чувствовать безусловную любовь. Нехуй продлевать свой род. Это я. И это он.
— Лолита хорошая, но дурочка, как все двадцатилетние.
— Почему дурочка?
Снова смотрю на нее. Она улыбается и щебечет с Артуром. Сам я ее дурочкой давно не считаю. Она классная. Самая классная из всех, кого знаю.
По выстрелившему в нашу сторону взгляду, понимаю, что наблюдение уже засекла. Теперь… Наказывает.
Получается хорошо. В груди вибрирует рык. Мне не нравится смотреть, как она улыбается другим.
Зернов смотрит на нас прямо. Блестя зубами, машет рукой. Я завидую его умению сохранять абсолютную светскость и создавать иллюзию чистоты с учетом участия в таких мутках, что на здоровую голову не налезет.
— Ты не поймешь. Детей же нет? А это… Ебучие личные границы, — Яровей улыбается как-то слишком по человечески. Как будто правда просто батя. — Ей безопасно было бы меня слушаться, а у нее одна любовь в башке. Драма. Переписки с додиком. Выбрала ещё такого… Дурочка, потому что не думает о защите.
— Вы — её защита.
Яровей усмехается и снова затягивается. Смотрит на меня мельком.
— Мы с Костей думали поженить их, — кивает на Лолу и Артура. — И отправить вдвоем учиться в Лондон. Года на три, чтобы тут не отсвечивали. Пусть ебутся, гуляют. Сейчас напряжение такое, только о них я не переживал…
В груди по-странному ноет и рвется. Зверь. Так хуй ли ты не настоял-то?
План хороший. Сука. План хороший.
И я его сломал.
— Отправьте одну, — произношу так спокойно, как только могу. Но именно сейчас приходится сильнее контролировать голос, чем в кабинете.
Яровей снова усмехается.
— Она сбежит оттуда. В ней характер начал пробиваться. Я прямо вижу это. Хитрость бабская. Настойчивость, как у мужика. При других обстоятельствах я бы может даже в дело её ввел бы. Она умная, хоть и дурочка.