Телефон орет как не в себе. Я подпрыгиваю из-за перенапряжения и, оттолкнувшись от двери, подхожу к разложенным на краю раковины тестам.
Смотрю на оба и пытаюсь обуздать бешено разогнавшееся сердце. Под коленками — слабость. Я цепляюсь за мрамор и вроде как выдыхаю.
Полоска одна.
На обоих — одна полоска. И это прекрасно. Это значит, что пронесло.
Выключаю орущий мобильный и сгребаю доказательства своих сомнений. Теперь можно спускаться, сесть в машину и уезжать.
Всё будет хорошо. Олег миллион раз выходит из передряг. Сам выходил и нас с мамой выносил на руках.
Любовь Яровея к своей Вике разрывает мне сердце. Он ее не бросил бы ни за что и никогда.
Он не удалил бы ее из жизни, как проходной кусок.
— Лола, блядь! — Олег кричит, стоя под лестницей.
Я ускоряюсь.
Дергаю ручку, и случайно выпускаю из рук один из тестов. Он летит на пол и приземляется, а вместе с ней приземляется мое только начавшее успокаиваться сердце.
На дно.
На самое, блядь, дно.
Перед глазами плывет. К горлу подступает тошнота, которая сопровождает мои пробуждения вот уже неделю с небольшим.
Я смотрю вниз и не хочу верить глазам, потому что на упавшем тесте полоски уже две.
Присев, сгребаю его дрожащими пальцами. Взгляд туманят слезы, но ни думать, ни страдать мне некогда.
Я проверяю первый тест: там всё ещё одна. Господи, легче не стало!!! Кто из вас врет?!
Вылетаю из спальни и начинаю спускаться по лестнице, на полпути меня под локоть прихватывает Борис, но до машины дойти мы не успеваем.
До ушей первыми начинаю доноситься хлопки, которые я уже намного позже осознаю, как выстрелы.
Дальше — топот ног, звон стекла разбивающихся со всех сторон окон, движение людей и крики.
Громкие. Требовательные. Сносящие всё и подавляющие волю.
— Лицом в по-о-о-ол!!!
В дом влетают вооруженные люди в черной форме. Я вроде бы всё понимаю, но справиться с собой всё равно не могу: кричу от страха. Борис достает пистолет из-за пазухи, но выстрелить не успевает. Секунда — и его относит от меня назад.
— Дура, в пол легла!!!
Кажется, что с ума сошел или мир, или я. Трясет от адреналина, с которым организм не справляется.
Паникой накрывает непонимание: где мама, что с Олегом. Что будет со мной сейчас интересует в последнюю очередь.
Меня задержали. Даже зачитали какие-то права и увезли не на комфортной машине Яровея в безопасное место, а погрузив в багажник-клетку. Главное, что я усвоила: не сопротивляться и не перечить.
Сейчас меня за локоть ведут вдоль металлических дверей в какую-то комнату. Не церемонясь и не спрашивая, не жмут ли наручники. Они жмут, но всем вокруг плевать.
Грубо дернув, надзиратель усаживает меня на хилый стул рядом с обшарпанным столом. Я завороженно смотрю на графин с водой. Хочу пить, но попросить нет смелости.
Происходящее не может быть правдой. Как не могут быть правдой и брызги крови, которые запеклись у меня на одежде.
Наверное, меня привели на допрос. Наверное, надо настроиться его пройти. Хотя бы спросить, что с моими родителями. Но… Как?
За спиной щелкает замок. Здесь каждую дверь обязательно закрывают: или снаружи, или изнутри, я уже поняла. Тут свой протокол безопасности.
Мне стоило бы оглянуться, проявить любопытство, но я продолжаю смотреть на графин, испытываю лютую жажду, пока сзади раздаются шаги.
Вальяжные. Неспешные.
Нос щекочет запах, который я принимаю за галлюцинации. Вдох за вдохом мираж не проходит, а усиливается. Это ужасная издевка вспомнить о нем вот сейчас…
По коже распространяется мороз, волосы на затылке и руках поднимаются торчком. Мне становится сложно дышать ещё раньше, чем зашедший обойдет меня и остановится возле стола.
Мужская рука упирается в облущенное дерево за графином, а время замедляется. Я отмираю клетка за клеткой, эпицентр катастрофы расположен в груди.
Еду взглядом вверх от кисти со знаком Tiwaz по забитому татуировками предплечью. Обтянутым черной тканью футболки плечу и широкой груди. На шее вижу те же пики, которые множество раз трогала губами. Что я здесь только губами не трогала…
Глаза против воли наполняются слезами. Боли становится больше, чем я способна пережить.
Поднимаю обе руки, потому что от наручников меня никто не освобождал, смахиваю капли и смотрю в синие глаза.
Я откуда-то точно знаю, что он — не адвокат, приехавший меня спасти. Нет смысла верить в лучшее.