— Нобару? — И в голосе её такое странное сочетание — будто надежда и боязнь перемешались. Слились воедино.
В ответ Нобару снова как-то глухо стонет, пытаясь сделать движение.
— Нет, не надо, не двигайся, — Рей молниеносна, она протягивает свою руку и касается лица девушки. Позволяя Нобару чувствовать тепло пальцев на своей щеке. И девушка ощущает это так отчетливо, как ничто иное в жизни до этого. По крайней мере, сейчас в эту секунду. В этот миг. Это все из-за боли, из-за жжения, из-за страшного зуда, раздирающего все тело. И это чужое тепло — самое умиротворяющее и спокойное чувство. И от него становится вдруг так хорошо и покойно. Что Нобару прикрывает глаза с тихим выдохом.
— Что… — Она хрипит, глухо кашляет. И кашель этот будто царапает глотку и легкие, рвется отсыревшей мокротой из глубины рта. Так, что хочет согнуться пополам, но кости не гнутся, словно ломанные в костное месиво внутри организма, и тело не отзывается на посылаемые импульсы головного мозга. Но ведь Нобару упертая и даже слишком упрямая. Она набирает в легкие как можно больше воздуха и выталкивает из собственной глотки слова против их воли. — Что со мной? — Это звучит даже не хрипло, звучит нормально, так, как раньше звучал ее голос. Но только больно от каждого произнесенного слова. И она снова морщится.
Рей молчит одергивая руку. Взгляд ее пронзительных, широко посаженных глаз теперь нервно блуждает по окружающему пространству Она закусывает губу. Подруге в один миг вдруг становится гораздо интереснее собственные длинные ногти или окно, чем Нобару, лежащая перед ней среди белых простыней на футоне.
— Это моя вина, — этот голос принадлежит мужчине и заставляет Нобару медленно перевести к нему взгляд. Лис хмур. Его лоб прорезают морщины, такие, каких никогда не было, и особенно глубокая залегла меж бровей. Она будто старит его лет на пять или десять — это так не естественно. Губы его сжаты в тонкую линию. И весь вид выражает собой крайнюю степень обеспокоенности. Нобару даже хочется открыть рот, сказать, что все хорошо, улыбнуться, но вновь кашель на вдохе душит все звуки. — Ты помнишь? Я чуть не убил тебя. — Голос Томоэ сбивается на мгновение, дает такую явную слабину. Ведь он за нее боится, переживает, нервничает. И его весь изможденный вид, просто сам собой кричит обо всем этом.
И воспоминания сплошным потоком прорезают измученное сознание, возвращая её к пережитому. В те последние минуты.
У Нобару оказалась сломана рука. Кости предплечья разорвали кожную ткань, прорвали сосуды, уродливыми корягами торчали из женской руки, скрываемые тонкой тканью платья. Сейчас она конечно не увидит этого. Ее рука перевязана и забинтована, зафиксирована в одном положении. И внутри организма происходит болезненный, медленный процесс заживления, срастания клеток и тканей. Нога её тогда так же оказалась вывернута под неестественным углом. На месте перелома сейчас багровый, налившийся гнойным содержимым синяк. И даже сквозь опиумную пелену она чувствует, как части кости внутри тянутся друг к другу, бороздят собою плоть. И обезболивающее не помогает, и хочется кричать. Оно лишь снимает первый отголосок, оставляя в глубине кровоточащую рану. И Нобару хочется плакать. От боли, от безысходности, от переломанных конечностей, которые могут никогда больше не обрести былой силы и гибкости. Но шевелить головой так же больно. И тогда она понимает кое-что еще. Вспоминает.
Она не чувствует своих волос, не видит ни золотисто — медового локона, которые так часто щекотали ей шею и щеки, падали на глаза. Ее голова забинтована. Вся целиком покрыта белой тканью. И не хочется знать. Но Нобару конечно догадывается, понимает, осознает. У нее был удар головой и видимо сильный. Девушка слабо шмыгает носом и пытается пошевелить пальцем. Хотя бы каким-нибудь. Напряжение в сломанной руке тут же отдается звенящей болью. И Нобару морщится, переключая свое внимание на здоровую руку. Пальцы той еле двигаются.
Слабая. Беспомощная. Разбитая кукла в своем сломанном теле.
Слезы скапливаются в уголках зеленых глаз. Она бы хотела бы их со злостью, с ожесточением стереть со своего лица, сцепить зубы и терпеть, не показывая слабость, но не может даже двигаться, говорить. Способная лишь мыслить. И соленая влага оставляет мокрые разводы на висках, мочит белые повязки. Впитывается в подушку под головой.
Лис опускается к ней сразу же. Смахивает слезы. Касается нежно и трепетно. И в нем такое желание помочь, взять всю эту боль на себя. Избавить от причиненных страданий. А у нее в голове все слова его такие далекие. Такие назойливые. Такие зудящие. Все шумят. Повторяются.
Я могу скрутить все твои мышцы в одночасье.
Переломить все кости, словно труху.
Разорвать все сосуды.
Нобару всхлипывает приходя к осознанию. Лис ведь действительно сделал все это. Все то, о чем говорил так давно. Пусть не намерено, но сделал. А она все не верила. Все играла. Смеялась с ним. Не верила даже тогда, когда впервые услышала. Лучше бы это с ней сотворил Акура-оу, так было бы легче. Так было бы правильнее. Вернее. И хочется отвернуться. Закрыться от него. От того, к кому так сильно стремилась переступая через себя. Через все страхи. Хочется закрыться от своей беспомощности. И жар пламени, словно адово пекло по телу. По коже. Он сломал её. Искалечил. И, боги, почему же так больно? Что хочется сложиться пополам. И губы трясутся, мелко так, истерично, припадочно. Ей надо пережить. Ей необходимо время. Ей нужно остаться хоть ненадолго одной.
— Пожалуйста… — так хрипло, едва слышно произносит она. Сглатывает. Не смотрит в его сторону. И это секундное промедление звенит тревожным колокольчиком в глубине мужского сознания. Заставляя его склониться ближе что бы услышать.
— Уйди. — Сухо. Слишком сухо и тихо.
Лис сначала даже не осознает всего ужаса этой короткой фразы обрушившейся на него. Точно это будто какой-то примитивный набор прозвучавших звуков, какая-то сущая бессмыслица, несуразица. Потому что этого не может быть, просто не может быть. Он боялся за нее, белел как мел, когда она лежала в бреду несколько дней. Не отходил от постели. Надеялся и ждал её пробуждения. Корил себя за несдержанность и опрометчивость. За то что поторопился. Что не хотел ждать.
Лис тянется к ней снова не желая принимать услышанного. А Нобару глаза прикрывает, жмурит веки. Не хочет. Слезы соленые новым поток текут по лицу. По вискам. И трещины бегут, быстро-быстро, юрко-юрко. Человеческие отношения — штука хрупкая. И ничего уже не будет как прежде.
***
Время идет. Сменяют дни друг друга. К ней очень часто попрежнему заходит Рей. Садится рядом, улыбается много, широко и открыто, и начинает травить байки. Точно, как в тот день их первой встречи. Историй у нее всегда в достатке. Она говорит легко, рассказывает о том, что с ней было. И как обернулось. Какие моменты случались. Иногда Нобару слышит её смех. И наверное именно за это она благодарна ей больше всего на свете. Ведь она хочет жить. Не хоронить себя под сломанными костями еще не сросшихся ран. Лис же заходит крайне редко, и всегда так напряжен. Загоняет себя. Молчит, лишь смотрит не говоря и слова. Нобару кажется в те минуты, что будто он кожу хочет с нее содрать. У него глаза такие темные стали, не те какими были ранее. В такие моменты она предпочитает просто отворачивать голову и смотреть в стену — шеей благо управлять уже научилась без боли. И так каждый следующий раз. Эгоистка. Такая эгоистка.
Порой Нобару рассматривает потолок, считает на нем трещины. Занимает свое время. Но все чаще взгляд её обращается к окну, скользит по слабо колышущимся почти прозрачным занавескам туда, к свету и солнцу. Она ведь никогда не задумывалась о цене собственной жизни, о ценности своего тела, о возможности быть здоровой в самом широком понимании смысла этого слова. Всегда лезла на рожон. Не думая о последствиях. И вот теперь ночами впивается зубами в здоровую руку, чтобы не кричать и не выть от тянущего, жгучего чувства внутри, когда одна кость тянется к другой едва заживая. И все чаще она боится лишь того, что ее переломы никогда не срастутся. Или срастутся, но ей будет запрещено бегать, прыгать, носиться по веренице ступенек и просто жить. Она не сможет без энергии, без движения. Ей ведь еще только семнадцать. И она совершенно не готова вот так стать рабой собственного тела, оказаться запертой в этой клетке из плоти, крови, мяса и костей.