Джозеф отправился в душ, Йен ушел на кухню, а Вин потащил меня на улицу, напялив на меня мое пальто и шарфик.
Холодно...
Впервые за долгое время я оказалась на улице, но отчего то была этому не рада. Меня знобило, а зубы предательски стучали, не желая повиноваться.
Рука, ведущая меня в неизвестность была единственной ниточкой тепла, согревающего меня, однако на этой самой ниточке висела моя никчемная жизнь, которая теперь принадлежала ему.
Он улыбался. Так безмятежно, словно вел меня в зоопарк или театр. Отпускал шуточки, смеялся в голос и всячески забавлялся в одиночку, называя меня сусликом, однако мне было не до смеха.
Когда мы обошли дом с обратной стороны, он остановился у двери какой то пристройки и открыл ее тем самым, фигурным ключом, что был у человека из моих воспоминаний. Он висел на черном шнурке и ударялся о грудь Вина при каждом шаге.
- Готова?
Я кивнула.
Едва скрипучая дверь отворилась, как меня тут же пробрал смертельный холод. Я ощутила его у самого сердца и схватившись за грудь издала протяжный стон.
- Не бойся, - прошептал Вин и увлек меня за собой.
Комната была совершенно темной и безжизненной. Несмотря на это, она чем то напоминала старинный музей, оставшийся от психопата. Каменный пол, аккуратные кирпичные стены без отделки, люстры в готическом стиле и ещё одна зловещая дверь, ведущая неизвестно куда.
Увидев эту черную дверь, я схватила Вина за рукав и всхлипнула. Я никогда не была пугливой, однако сейчас, всё мое существо перевернулось от одной мысли, что за ней скрываются тела девушек.
Вин оставил на моей голове поцелуй, злорадно посмеялся над моим беззащитным состоянием и потащил за собой, в сторону двери.
- Ты же хотела увидеть, правда?
Я отрицательно замотала головой, чем еще больше его развеселила.
- Не бойся, тебя никто не тронет.
Когда ключ вошёл в замочную скважину и раздался зловещий щелчок, дверь медленно отворилась, обнажив нашему взору пять каменных плит.
- Поздоровайся, Ю, - усмехнулся Вин и приобнял меня.
- Нет ... я не ...
- К ним давненько никто не заглядывал, - настаивал Вин и подталкивал меня вперед.
- Ч-что… Ч-что с ними? - проскулила я и схватилась за Вина, боясь даже пошевелиться.
- Они мертвы, не видишь? - выдал Вин и глубоко вздохнул, будто я утомила его своими вопросами.
Тела девушек были покрыты какой то блестящей, карамельной пленкой. Они были как живые.
- Вин, нет... Домой... Я ухожу ... Отойди... Нет ...
Мои невнятные бормотания вылились в плачь, всхлипы переходили в проклятия, голова кружилась от неописуемого ужаса, вперемешку с отвращением и болью.
Я сползла на пол, схватилась за грудь и начала судорожно хватать ледяной воздух и стонать от разрывающей сердце боли. Казалось сердце не выдержит. Казалось мир рухнет …
- Милостивый и милосердный ... Да святится имя твое ...
Вин вслушивался в мои бормотания и поняв, что это молитва, разразился хохотом.
- Ох черт возьми, а ты еще непредсказуемей чем я думал, - восхищался он и смахивал слезы со своих бестыжих глаз.
Мне было плевать. Я начала молиться усерднее. Молиться за спасение, за справедливость, за упокой тех, кому причинили столько боли при жизни и не отпустили даже после смерти. Вечное рабство. Вот как оно выглядит? Они страдают по сей день. Бедные девушки, так и не познавшие радости бытия. Кучка ублюдков лишила их возможности быть, любить и быть любимыми.
Психи, которые измывались над их телами, уроды, что довели их до гибели. Боль которую пережили родители, не найдя детей, боль которую пережили дети, поняв, что никогда не увидят родителей.
- Мама…
Несмотря на то, что тела были прекрасно сохранены, на них остались следы насилия. Удушье, вскрытые вены, распоротое и зашитое горло, телесные травмы (засосы, укусы, порезы).
- Их облили эпоксидной смолой, - прервал молчание Вин и приложив усилие поднял меня с пола.
Ноги словно парализовало.
- Прекрасно ни правда ли?
- Ты …. Ты псих! Просто сумасшедший! Как ты мог так поступить? – кричала я, ощущая боль в горле. Как? Зачем? Зачем ты это делаешь?
Я била его в грудь, мотала головой, не желая в это верить, царапала ему шею и даже пыталась его задушить, но кажется ничто не способно было причинить ему вред. Он наслаждался этим представлением и млел от удовольствия лицезреть столь эмоциональный всплеск эмоций.
- Чего не сделаешь, ради искусства, - прошептал мужчина, развернул меня лицом к телам и приподнял подбородок, желая заставить меня смотреть на это.
- Ты будешь гореть в аду, ублюдок! – проклинала я, пытаясь освободиться. Ты непременно познаешь боль каждой из них в трехкратным размере!