– И куда путь держите?
– Да так, – отмахнулся лис, – по грибочки да по ягодки, как говорится. Дела-то житейские, понимаете ли.
– Воно как, – протянул мужик, – далековато вы по грибочки собрались-то.
– Нынче всем чего особенного подавай, знаете ли. Работать трудно, вот и шастаем то там, то сям. А коли впустите, хоть золотишком вас отблагодарим.
– Золотишком-то? – усмехнулся человек. – Та на кой оно мне тут? Здесь людей-то не видать.
Лошадь Ирэн затопталась на месте. Мужчина в этот момент глянул на нее.
– Ну ладно уж, – ответил он наконец, – чевой придумаем. Привязывайте лошадей вот тута и айда за мною.
Наемники спешились и привязали животных у ближайшего дома, куда указал местный житель. Странно, что здесь были заготовлены, пусть и простецкие, места для лошадей, которых на хуторе было не видать. Ирэн обратила внимание, что земля истоптана копытами.
– Мы после такого тут останемся? – ошалело спросил, крича шепотом Горислав.
– Да вроде бы всё не так уж и плохо, – криво улыбнулся Джута.
– Да на твоей роже написано, что ты чуть не обосрался от страха, – упрекнул Горислав.
– Не задерживайтесь, гости дорогие, – выглянул из-за угла житель.
На этом моменте Ирэн почувствовала, как ее разум медленно падает в бездну.
Едкий запах защекотал в носу Джуты. Не выдержав, он чихнул, прикрывая рот рукой, и открыл глаза. Кажется, перебрал. Остальные сидели за столом и что-то бурно обсуждали. Их голоса звучали очень далеко, смешиваясь в один, пока наконец лис не стал их различать. Когда они успели устроить застолье, Джута не помнил и не очень-то был этому рад. А ведь он зарекся не доводить себя до свинячего визга. Лис заозирался по сторонам.
Довольно просторная хижина: стены из слегка треснувших, плотно прилегающих друг к другу брусьев местами покрыты мхом. Стол, за котором он сидел, массивный, но что это за дерево понять было сложно. В печи потрескивали дрова, и свет огня отбрасывал пугающие тени на стены, будто бы сжигая заживо десятки бьющихся в агонии тел.
Один из нанятых им наемников в черном поплыл. Буквально, словно сделанный из воска, растекался мясом, превращаясь по кусочкам в кровавую жижу. Даже сквозь пьяный бред Джута почувствовал как засосало под ложечкой, и, заплетаясь в ногах, он кинулся к двери. Но та стояла намертво, совершенно не реагируя на его жалкие потуги ее открыть.
Ирэн почувствовала, как кто-то трясет ее за плечо.
– Эй, ваше прествятейшество, – донесся до нее голос Горислава, – ты что уже, с пары стаканов выдохлась? – и засмеялся.
Слова размывались и тонули в смешении голосов, можно было различить лишь общий гомон и усмешки. Веки с трудом разомкнулись, и тусклый свет свечи иглами впился в глаза.
Наемники сидели за столом, полном еды и питья, в какой-то старой, пусть и просторной, хижине. Часть волос Ирэн была в миске с тошнотворного вида похлебкой, а в ослабевшей руке поблескивал завалившийся стакан с пролившейся медовухой. В голове загудело при попытке приподняться и сделать глоток. Все были чертовски пьяные, улыбались и шутили, орали друг другу невпопад, однако в носу свербил непонятный запах, что-то ей напоминающий, но в таком состоянии наемница не могла понять, что именно. Сосредоточиться оказалось сложно. Было трудно даже вспомнить, как они сюда попали. Веселый гомон нарушил скрежет металла где-то на улице. Попытки встать оказались безуспешны, к тому же, за столом так весело и спокойно…
На мгновение картина изменилась: темное, освещаемое лишь одной свечой помещение, к стенам которого были привязаны люди, и странный запах превратился в рвотный, вперемешку с кровью. Картинка быстро исчезла, и перед ней вновь предстала дружная выпивающая компания. Скрежет.
Собрать все мысли воедино оказалось сложно – каждая частичка разума распадалась и размывалась при попытке соединить ее в нечто цельное. Скрежет. Нет, нельзя останавливаться, иллюзия должна исчезнуть. Скрежет. Теперь поплыло зрение – мир тонул в мутной воде, ей начало казаться, что сейчас она задохнется. Скрежет. Боль. Скрежет. Боль.
Картина, показавшаяся отголоском чьего-то умалишенного сознания, вернулась. Шею сначала защекотало, потом ощущение сменилось на пронзительный зуд, после чего на нестерпимую режущую боль. Из груди вырвался крик, лишь усиливший ощущения многократно, и она подавилась всхлипом, закашлявшись.
– Вот же дрянь, а! – прозвенел над ней разраженный сиплый визг. – А какого хрена, дрянь! Паскуда, а! Падла! Давай же, блять!