Ярошка возбужденно суетился, то появлялся около меня, то исчезал. Предстоящий отпуск и покупки не отвлекали его от исследований тротуара.
На какое-то время я потерял сына из вида, забеспокоился, завертел головой, стараясь отыскать знакомую рубашку, и вдруг вышел прямо на него. Он стоял около одной из скамеек. Лицо его было напряжено и растеряно.
— Ты чего, сын?
— Вот, — ткнул Ярослав на пятнышко монетки, желтевшее подле скамеечной опоры. Однако не оно, как ни странно, интересовало Ярошку. На скамейке сидел человек. Один.
Уже одно это здесь, на густо запруженном тротуаре, было неестественно, бросалось в глаза. Более того, люди сторонились скамейки. Живой поток вблизи нее набирал скорость, уплотнялся, выгибался к противоположной стороне тротуара, словно от скамейки исходило некое сильное поле.
Я перевел взгляд на человека. Неопрятный, всклокоченный, неопределенного возраста мужчина в давно потерявшем свой цвет и облепленном какой-то рыжей шелухой пальто склонился ниц урной, стоящей рядом со скамьей.
— Папа! Что он делает?
— Пойдем, сынок, пойдем. Нехорошо смотреть вот так… — Я взял сына за руку, но тот не тронулся с места.
— Дядя, это ваше. Вы обронили, — Ярошка сделал шаг вперед и указал на монету.
Человек испуганно дернул густо заросшей щетиной щекой, втянул голову и быстрее задвигал плечами. Вот он что-то вытащил и, воровато обернувшись, быстро сунул в сумку, такую-же грязную и «изжеванную», как пальто.
— Папа!
— Пошли! — Я резко дернул сына за руку и почти потащил за собой.
— Он что, есть хочет, да?
— Шевелись, перерыв скоро.
Толпа людей закрыла от нас злополучную скамейку. Ярошка перестал упираться и оглядываться. Некоторое время мы шли молча.
— А если он заболеет?
— Кто заболеет?
— Кто ему лекарства даст?
— Никто, наверное, не даст.
— И пить?
— И пить.
— Даже дети?
— Какие у него дети, Ярошка! Какие дети! Если и были, то не живет он с ними! Не видно разве? Не нужны они ему, никто не нужен. И сам он никому не нужен.
Ярошка надолго задумался и только при входе в магазин вдруг сказал дрожащим голосом:
— Нельзя так!
— Что нельзя, сынок?
— Плохо это.
Больше я от него ничего не мог добиться. Его утреннее веселье исчезло. К покупкам сын не проявил интереса.
На обратном пути прежнего человека на скамейке мы не увидели. Две девушки о чем-то весело трещали и облизывали выглядывающие из стаканчиков горки мороженого. Аккуратный старичок держал на коленях ухоженную болонку и что-то шептал ей на ухо. Рядом полная женщина в цветастом платье уговаривала надутого недовольного мальчика откусить еще кусочек беляша. Под скамейкой ярко горела золотом монетка.
Она так и осталась там лежать.
Дома Ярошка сразу проскочил в свою комнату, сел за стол и уткнулся в книгу.
— Что с мальчиком случилось? — озабоченно спросила Наташа.
— А что?
— Сидит над одной страницей уже час. На вопросы не отвечает.
Я пожал плечами:
— Перегрелся, может.
Не улучшило настроение сына и появление брата. Скорее, наоборот.
Ромка ворвался в комнату сияющий:
— Яроха! Там под ящиком около стекляшки целый пятак лежит. Я вытаскивал — ничего не получается. Помочь надо. Пойдем!
Однако Ярослав на это сообщение никак не среагировал.
— Ярошка! — недоуменно окликнул Ромка. — Там копейка.
— Копейка?! — вдруг взвился Ярошка. — Иди-ка ты со своей копейкой. Тебе что, есть нечего? Ты что, болеешь? Лекарства не на что купить?!
— Пап, чего он? — попятился Ромка.
— Не лезь со своими копейками ко мне! Нужны мне они, крохобор несчастный! — голос Ярошки сорвался, и в глазах заблестело.
— Крохобор, — обиделся Ромка. — А сам?..
— Что сам?!
— Вон, целую банку…
— На! — Ярошка схватил стеклянную посудину и сунул ее оторопевшему брату. — Добирай целую!
Затем он отправился на балкон и вскоре выкатил свой велосипед.
— Я гонять, — буркнул сын, выталкивая тяжелый «Уралец» на лестничную площадку.