Мишулику опять становилось то хуже (в том числе, из-за вспышек пневмонии), то лучше.
Иногда я слышал, как он плачет: басом, словно медвежонок.
В один из дней врач сказал, что нужна моя кровь, чтобы перелить Мишуньке. Я опять увидел моего сына: чёрную головку, бледное личико. Мой Человечек плакал: ему было больно, так как переливали в вену его височка мою кровь.
Сердце вновь разрывалось от любви-жалости. Слишком часто и слишком рано моему мальчику было так ужасно больно.
Бывая в этой больнице, я узнавал от жены о страданиях и смертях других детей, так же или по-другому больных.
Душа наполнялась горечью. Я не знал, что так много и так часто страдают дети.
После переливания крови Мишунтику стало лучше. Его посмотрел невропатолог и поставил диагноз: паралич всех четырёх конечностей. Говоря мне это, жена заплакала, а у меня в очередной раз заледенило душу.
Я не знаю – есть ли Рай, но Ад, безусловно, есть. Это та ирреальная реальность, в которой я «имею счастье иметь несчастье» жить. Правда, некоторые и даже очень-очень неглупые, вплоть до гениальности, люди считают, что жизнь – это прекрасный подарок.
Но ведь иногда то, что у одних вызывает боль, другим – приносит наслаждение.
Тост
(По мотивам произведений Омара Хайяма, Льва Толстого и кинофильма «Кавказская пленница»)
Будь весел!
Этот мерзкий мир —
лишь сна короткий бег.
Настанет смерти день —
проснёшься, человек.
Как хорошо, что не рождаются навечно!
Какое счастье, что живём короткий век!
Так випьем же за то, чтобы, не дай Бог, не
нашли средство для продления жизни!
Наконец настал день (24.08.1976 года), когда Малышика выписали из больницы, и мы приехали домой.
Махрюнтик очень плохо спал, нервничал: сопел носом и делал плавающие движения руками. Мы по ночам и днём качали его на руках. Давали ему бром, глютаминовую кислоту. Я видел, что Черноглазик очень болен, но верил, что теперь, когда он дома, и мы будем лечить его, ему будет становиться лучше и лучше. Он ел очень мало: ему было тяжело глотать (паралич горла), часто срыгивал, рвал, и, из-за всего этого, плохо набирал вес.
Когда мы начали его подкармливать (с трёх месяцев) молочными смесями, Маняшка немного поправился. Личико у него стало кругленькое, даже щёчки появились, хотя тельце худенькое оставалось (гипотрофия второй степени).
Фигурка же у Мишутки красивая, чисто мужская: таз узкий, плечи широкие, всё пропорциональное. Спинка и ручки волосатенькие (таким и родился).
Вот и теперь, когда я, наконец, нашёл время описать всё, что произошло, мы продолжаем лечить Мишульку.
Я завёл дневник его лечения.
То ли начался новый круг мучений, то ли старый продолжается: тестя засудили на десять лет за приписки.
Ко мне он относился хорошо, и я его уважал, но был мне непонятен и не вписывался в мои представления о евреях (несмотря на все предупреждения Люсика): любил выпить, покутить, «пошершеляфамить».
Написал письмо в Москву. Брежневу. С описанием нашего положения и просьбой помиловать тестя.
Вызвали в военкомат. Думал – заберут на сборы. Но завели в какую-то комнату с интеллигентно слащавым мужиком, который мягко предложил мне: или «стукачество» для КГБ, или то же самое. Короче, совершенно свободный выбор.
Что интересует КГБ? Да пустяки: всё подозрительное ну и, в том числе, если, может, кто в Израиль засобирался. Потом отпустил недолго подумать.
Вот думаю. И думаю я так: «Если скажу правду, то меня расстреляют, а если неправду – то повесят. Буду себе молчать. Может, забудут?».
Не забыли. Что-то я не припомню, чтобы Штирлиц что-либо забывал. Позвонили. Голос ещё интеллигентней стал: