— И у нас это отлично получалось, приятель. — Огромные кулаки Мелвилла лежали по обе стороны тарелки с остывающей говядиной по-веллингтонски. — И тебя все устраивало.
— Я был глуп. Слишком увлекся этими играми и, проснувшись однажды утром, понял, что сам не заметил, как меня же и обокрали.
Обокрали, вот именно. Кто бы знал, каково это, жить и не догадываться, что много лет назад у тебя украли твое главное сокровище — сына. Гловер чувствовал, как непроизвольно твердеют мышцы лица, сводит от бессильной злобы челюсти, а рот наполняется горькой слюной. Жаль, что Борис этого не заметил, иначе не сказал бы:
— Разве я не честно расплачивался с тобой? — И подмигнул, на мгновение став похож на осеннюю вялую жабу, — и не только деньгами.
Уже не в первый раз Гловер давил в себе нестерпимое желание засветить Борису в глаз. Пришлось даже опустить руки под столешницу и крепко ухватить левой рукой запястье правой.
— Я же говорил, что был глуп. — И, не сдержавшись, брезгливо скривился. — Оно того не стоило.
Мелвилл резко выпрямился, словно получив порцию виски в лицо. Клейтон, напротив, наклонился вперед, в изумлении изучая неведомый доселе феномен: Бориса Мелвилла оскорбленного. Следующий жест поразил Тобиаса еще сильнее: схватив со стола вилку, Мелвилл на секунду завис, пристально глядя в лицо Гловера, затем со всего маху воткнул ее в говядину и, с грохотом оттолкнув стул, быстро прошел к выходу.
Тобиас Клейтон проводил его задумчивым взглядом:
— Не знаю, как насчет сковородок, — спокойно произнес он, — но, судя по приемам, которыми пользуется наш Бориска в своей предвыборной компании, он давно уже перешел к фехтованию на швабрах.
Гловер не ответил. Улыбаясь одними уголками рта, он пристально смотрел в широкую удаляющуюся спину, обтянутую серой тканью пиджака.
Уже выйдя на улицу, Борис Мелвилл наконец позволил себе оттянуть узел душившего его галстука. Легче не стало. Сняв галстук совсем, он медленно шел к припаркованной за углом машине и сам не замечал, как наматывает шелковую бордовую ленту на кулак.
«Оно того не стоило». Женщина, которую он когда-то так сильно хотел и так мучительно добивался, которую научился ненавидеть, когда узнал, что она давно уже спит с другим и не собирается разрывать эти отношения ради сохранения их брака… Эта женщина, даже не оценившая, чего ему стоило принять нынешний порядок вещей… так и не узнавшая, что он пережил, пока не получил на руки результаты теста на отцовства Питера… его Питера.
Зато для Гловера она не значила ничего, была всего лишь дешевой подстилкой, и теперь этот наглый говнюк сказал это ему, Борису, прямо в лицо.
Он сдохнет, если прямо сейчас не выпустит свой гнев, не утопит его в податливой женской плоти, не выплюнет в молодое беззащитное лицо. Руки уже не тряслись, когда он выбирал в телефоне знакомый контакт:
— Алло, Лидия… Мне нужна Марина… да, сейчас. Плевать, что не мой день. Плевать, я сказал! Пришли ее ко мне… и не задавай лишний вопросов. Буду через сорок минут.
Под восторженные «охи» и «ахи» кольцо шло по кругу уже в третий раз. Оправа из белого золота и небольшой, но очень чистый бриллиант — при электрическом свете он должен сверкать, как маленькая искра.
— Поздравляю, — Кэти улыбнулась и, минуя загребущие руки Нэнси из рекламного и Клер из бухгалтерии, вернула колечко на безымянный палец Эбби Куинлан. — Теперь ты невеста. Густаву хватило ума не упустить свой шанс.
— Ну да, — хихикнула в ответ Эбби, — теперь он гундит, что у него ноги мерзнут от страха.
— Зато все остальное, надеюсь, горячее, — вставила Нэнси. — Эххх, — она завистливо уставилась на чужое колечко, — если в ближайшее время не встречу хорошего парня, сама себе такое куплю.
— Не смеши, — поддела ее Клер, — после выплат по всем кредитам у тебя в кошельке останется разве что на пирожок с повидлом.
Нэнси приуныла еще больше. Зато Эбби в своем нынешнем блаженном состоянии готова была посочувствовать даже Серому Волку, не сумевшему переварить Красную Шапочку. Она вытащила из-за воротника джемпера цепочку, демонстрируя странную подвеску — облезлая и слегка тронутая ржавчиной железка с красным стеклышком:
— Смотри, это мое первое колечко. В пять лет мама купила мне набор «Принцесса». Диадема и колье приказали долго жить, а колечко я носила даже в школе, пока оно налезало хоть на мизинец.
— Красиво живешь, подруга, — засмеялась Кэти, — я свои первые кольца делала сама. Из одуванчиков.
И кольца, и диадемы, и ожерелья, больше похожие на каторжные цепи. Делалось это просто: нужно было большим пальцем отстрелить со стебля золотую головку цветка, а сам стебель свернуть колечком и заправить его узкий конец в широкое, истекающее горьким млечным соком, отверстие. Цепями можно было многократно опутать руки и плечи, обхватить место, предназначенное для будущей талии, свесить концы до колен и гордо дышать горечью умирающих цветов, чувствуя себя самой красивой из заколдованных принцесс.
Бабушка не ругала за пятна на одежде и руках, но вносить сокровища в дом не позволяла. А после обеда волшебство рассеивалось, и оставленные на пороге драгоценности превращались в кучку бурой травы. Кэти так ни разу и не удалось застать момент, когда ее карета превращается в тыкву.
— Это были самые красивые в мире кольца.
Эбби, единственная посвященная в историю с предложением Гловера, скептически поджала губы. Она до сих пор отказывалась верить в психическое здоровье подруги, отвергшей брильянт в пять каратов. Даже, не сдержавшись, покричала на эту рыжую бестолочь:
— Дурочка, твой парень собирался припарковать на твой пальчик целый феррари! Ты понимаешь, от чего отказалась?
Привыкшая к бурному темпераменту подруги, Кэти дала той выпустить пар, а затем плеснула в чашку с кофе щедрую порцию сливок:
— Не в кольцах счастье, Эбби.
Похоже, в тот день Эбби было не суждено выпить свой кофе спокойно и с удовольствием. Она закашлялась и вытаращила глаза:
— А в чем?
— Понятия не имею, — честно призналась Кэти. — Но когда я счастлива, я это сразу понимаю. Разве не так?
Поэтому сейчас Кэти с чистой совестью спросила подругу:
— Эбби, ты счастлива?
— Да, — призналась та, слегка порозовев и блестя глазами.
— А отчего?
Практичная Эбби всегда точно знала, чего хочет и что ей нравится:
— Сейчас оттого, что днем на работе я сильная женщина, решающая кучу проблем, а вечером дома — маленькая девочка, чьи проблемы решает любимый мужчина. Вот!
А месяцев через семь ее счастье можно будет взять на руки и прижать к груди, подумала Кэти и подмигнула подруге с самым что ни на есть заговорщическим видом. Всем остальным об этом пока знать не полагалось, да Нэнси с Клер тем и были хороши, что умели удержаться от излишних вопросов. Вместо этого они дружно подняли свои кружки с чаем и чокнулись со стаканом апельсинового сока:
— Ну, Эбби, за то, чтобы тебе все завидовали, а нагадить не могли.
— Отличный тост!
— Спасибо, девчонки!
— Чин-чин!
«Чин-чин», отозвался телефон в кармане Кэти.
— Алло, это я… Приезжай срочно. Белоснежка только что вошла в отель. Нервничала. Минут пять стояла перед входом. Мелвилл уже приехал. Думаю, часа два у тебя есть, но все же поторопись. Пора с ней поговорить…
Кэти залпом проглотила остатки чая, пробормотала: «Простите, срочно вызывают» и, на бегу пытаясь попасть руками в рукава пальто, поспешила к выходу из кафе. Уже в дверях она обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на подружек. Нэнси помахала ей рукой, Клер послала воздушный поцелуй, а Эбби показала кулак. Пока, девочки.