Он максимально ограничил своё общение с миром. Единственной ниточкой, соединяющей его с остальными людьми, была железная дорога, проходящая прямо под окнами, метрах в пятидесяти. Грохот проносящихся поездов врывался в комнату, сотрясая всё в ней. Но он не мешал ему, наоборот, он наслаждался им, впитывая, раскладывая на множество составляющих.
Ничто так не единит с миром и не отдаляет от него, как просвистевший по тысячам дел скорый или прогрохотавший, тяжело навалившийся на полотно товарный. Далёкий гудок и вой набирающей скорость электрички по будням дистанционно передаёт сонливость и раздражение едущих в город на работу, а по выходным отсылает к дачникам, почти наяву передавая запахи укропа и свежескошенной травы.
Поездá мало видеть, их необходимо чувствовать. Тяжёлую неторопливость грузового состава, перевозящего нефть или металлические чушки, прошедшие первичную обработку в доменных печах Урала. Нетерпеливость и оживлённо-радостный фон скорого «Москва – Адлер», на котором чёрным пятном выделяется прицепленный последним «столыпинский» вагон. Резким контрастом среди предвкушающих и жаждущих отдыха, моря и приключений является этот тёмный, без окон, вагон, утомлённый этапом и настороженный предстоящей неизвестностью. Те же поезда, следующие в обратном направлении, излучают приятную усталость и лёгкую апатию от переизбытка эмоций.
Железная дорога – это и радость встреч, и грусть расставания. Раньше дальние поезда встречали и провожали с оркестром. Сейчас этот элемент романтики путешествий пропал, но осталось самое главное – предчувствие нового.
Окно для него стало и радио, и телевизором. Сидя на стуле, чуть отодвинувшись вглубь комнаты и поставив перед собой на подоконник стакан чая, он часами мог смотреть на проносящиеся поезда. Положив руки на колени, он надолго застывал в этой позе, и только глаза его жадно впивались в проходящие составы, потухая вместе с удаляющимся перестуком и вновь вспыхивая с новым гудком приближающегося дизеля. В этом населённом пункте была маленькая станция, проезжая которую поезда предостерегающе гудели и сбавляли свой темп, и в окнах можно было различить силуэты и иногда лица. Их он не боялся. Наоборот, до боли в глазах вглядывался, стараясь в выхваченном мгновении угадать полноту действия.
Наступила ночь. Время для него странное и тревожное, и спасительное одновременно. Ночью он никогда не мог спать, реагируя на любой резкий звук, который днём и не различишь за всеобщим будничным шумом, поэтому сидел на своём стуле и разглядывал темноту, изредка разрезаемую лучом прожектора поезда. Но кроме тревоги ночь приносила спасение, в темноте он становился невидим и неосязаем для других. Мысли, найдя спасительный закуток, обжили его, и теперь он был даже уверен, что ночью становится невидимым, и иногда, особенно в тёмную ненастную погоду, он даже выходил погулять. Стороной обходя пятна фонарей, он гулял и наслаждался. Один раз чуть было не заблудился, запутавшись в одинаковых в ночи избах на окраине посёлка, с тех пор далеко от барака не отходил.
Жизнь обычного человека имеет свои начало и конец и заполнена движением, из точки А в точку Б. У него жизнь давно остановилась, её смысл был утерян, всё нынешнее существование обессмыслено. Он ждал смерти, как долгожданного избавления. Но и эта мысль не жгла и не мучила, а вяло перекатывалась в мозгу среди других оформленных и не очень мыслей. Начиная думать об одном, он вскоре терял нить и переключался на вторые или третьи вещи. Память не способна была удерживать увиденное и произошедшее, подавая всё в виде хаотично намешанных отрезков. Но всё чаще и чаще к нему через бурелом мыслей врывалось одно, очень далёкое воспоминание. Он ещё маленький, вечер, на веранде стол, мама и папа. Лиц видно не было, а он боялся вглядываться, опасаясь, что своим вмешательством сотрёт их истинные черты и присвоит чьи-то другие, надуманные. Он вглядывался в это подаренное памятью мгновение краешком глаза, боясь спугнуть, боясь напугать его, показав свой интерес.
Обычная сказка
Филипп де Пентьевр, одетый в лёгкий плащ и с чёрным саквояжем в руке, вышел из вагона второго класса на станции города Тур. Парижский поезд пыхтел паром и посвистывал чередой коротких гудков, оповещая скорое отправление. Часы на здании вокзала показывали двенадцать часов и столько же минут. Очень хотелось есть. Последний раз он ел вчера вечером, в маленьком кафе напротив дома, где снимал квартиру.
Филиппу было двадцать пять лет, был он из знатного, но давно обедневшего рода. Мать свою он не помнил, она умерла при родах. Отец скончался от туберкулёза, когда ему исполнилось семнадцать. После окончания университета, на обучение в котором ушли почти все средства, оставленные ему в наследство, он, получив юридическое образование, без какой-либо протекции устроился на работу в один парижский банк обычным клерком. Но благодаря усердию и исполнительности уже через два года получил должность агента. В его обязанности входило ведение оборота клиентских документов в кредитном отделе. Иногда приходилось оценивать имущество, которое планировалось оставить в банковском залоге в обмен на ту или иную ссуду. В городок Тур он приехал именно за этим – оценить старинное поместье для определения возможной цифры кредита. Соискатель в своей заявке указал огромную сумму, и начальник отдела, прочитав предоставленный список недвижимого имущества, лишь покачал головой, но правила есть правила, и он отправил сотрудника в командировку на несколько дней.