А в августе в Скопине стали создавать отряды самообороны. В один из таких отрядов, входящих в состав Скопинского истребительного добровольческого батальона, пошёл и я. На возраст тогда не смотрели, нужно было защищать город. С нами начались занятия по боевой подготовке, учили стрелять, кидать гранаты. Иногда нас выводили на земляные работы – рыли противотанковые рвы недалеко от города. Согласно установленному графику, несли патрулирование улиц города и выезжали в предполагаемые места высадки вражеского десанта. Спать нас отпускали по домам, в моём случае это было общежитие при училище, куда я заходил совсем другой уже походкой, важный и очень уставший.
К середине ноября фашисты подошли совсем близко. Мы знали, что ими уже захвачен соседний район, и ждали их со дня на день. Тогда же нас всех перевели на казарменное положение. Наши дозоры видели немецких мотоциклистов, выскакивавших на окраину города, которые, не принимая боя, разворачивались и уезжали. Тревога нарастала. Среди бойцов ополчения было много детей лет пятнадцати-семнадцати, тогда на возраст никто не смотрел. Одетые в разношёрстную гражданскую одежду, вооружённые нашими «трёхлинейками» и польскими винтовками «radom», с тремя пулемётами на всех, вид мы имели жалкий. Хотелось быстрее встретиться с противником, но чем ближе был этот момент, тем страшнее становилось. Фашисты подошли совсем близко, и мы ждали их атаки на город в ближайшие часы.
В ночь с 24 на 25 ноября никто из батальона не смог уснуть. Стоял мороз, мы менялись в дозорах каждый час, и в темноте постоянно мерещилось движение. Те, кто был свободен, чистили оружие, готовили гранаты, в том числе, из-за нехватки обычных, и самодельные, начинённые тротилом с бикфордовым шнуром. Утром, когда рассвело, на горизонте появились немецкие колонны, мотоциклисты и крытые тентами грузовые машины. Они никого не боялись, так как их разведка доложила, что регулярных частей Красной Армии в городе нет. Подпустив их поближе, мы открыли огонь. В результате удалось поджечь несколько мотоциклов и машину, враг отступил.
Немец перегруппировывался, вдали горели угольные шахты, мороз стоял градусов под тридцать, а мы радовались первому успеху, рассказывая друг другу, кто и сколько фрицев убил.
Бой длился почти сутки. Натиск врага усиливался, и только поддержка нашими штурмовиками Ил-2 помогала нам держаться. Но всё же к ночи батальон был вынужден отступить на окраину города. Наш взвод занял оборону в здании такой родной пекарни. Всё здесь было пропитано запахом хлеба, от чего безумно хотелось есть, но ничего съестного не нашлось, всё было вывезено в тыл.
Примерно в полдень следующего дня отдельные, небольшие подразделения противника проникли в город и создали ощущение окружения. Вскоре последовал приказ отступать. В почти организованном порядке мы отошли в места дислокации, где сдали часть оружия, а часть оставили себе, для дальнейшей диверсионной работы в тылу врага, и разошлись по домам. Силы ополчения в количестве чуть большем ста более суток удерживали наступление противника.
Три дня длилась оккупация Скопина. Их выбили моряки Отдельной морской стрелковой бригады. За это время немцы успели пограбить, арестовать кучу народа, человек тридцать расстреляли на площади. Среди местных жителей были и те, кто сразу признал власть фашистов и стал им помогать; они, когда город отбили, ушли вместе с фрицами.
Таким для меня было начало войны. Успев повоевать, я вновь вернулся к мирной жизни, продолжил работать, только теперь я работал в городском железнодорожном депо, в ремонтных мастерских. Пару раз удалось съездить к матери. Та угощала меня лепёшками из лебеды и маленькими картофелинами, сваренными «в мундире». Работала она в колхозе, ухаживала за коровами. На тумбочке, под иконами, я увидел молитвослов и открытый псалтырь, раньше там лежали старые газеты и всякая мелочь.
В начале 1943 года, когда исполнилось семнадцать, я исправил год рождения и направился в военкомат. Долго разбираться со мной никто не стал, и, дав сутки попрощаться с родными, отправили в областной центр. В Рязань на отдых и доукомплектование прибыла с Калининского фронта 46-я стрелковая бригада. Осенью 1943 г. из 46-й, 32-й и 33-й стрелковых бригад была сформирована 319-я стрелковая дивизия, ставшая в дальнейшем Двинской Краснознаменной и завершившая свой боевой путь под Кёнигсбергом. В её составе был 1336-й стрелковый полк, к которому меня и прикрепили.