Он умирал и понимал это.
Лань стояла над чашей, глядя на него темными влажными глазами. Ему показалось, что она плачет. Значит, и правда скоро все кончится. Совсем. Неужели все это лишь для того, чтобы умереть именно здесь, у ледяного ключа?
— Все? — спросил он у лани. — Зачем?
Лань прижалась к нему, вся дрожа, словно пыталась согреть его, поднять. Что-то еще надо было сделать, что-то еще.
Он стоял на коленях, озираясь по сторонам. Тени, зеленые, золотые, голубоватые причудливо, медленно перетекали друг в друга, складываясь в мимолетные образы, меняющиеся медленно и неудержимо, как облака. Но было нечто неизменное. Он тряхнул головой, заморгал, сгоняя с ресниц наваждение. Вокруг поляны тянулись ложа. Покрытые серебристо-зеленым мхом земляные ложа. Их было двенадцать. Он видел мерцающие лица, тонкие покрывала, струящиеся волосы. Мужчины и женщины. Он забыл обо всем — даже о том, что умирает. Он встал, медленно поворачиваясь, рассматривая спящих. Они не могли быть мертвы — иначе зачем он здесь? Мертвый среди мертвых? Они были слишком прекрасны для смерти, настолько прекрасны, что слезы наворачивались на глаза. Он шел — и почти узнавал их. Узнавание пыталось пробиться из глубины его сознания, пробиться именами, какими-то звуками, обрывками песен…
Лань смотрела на него.
— Ты?
И тут он узнал ее, хотя на гобеленах, фресках и мозаиках ее изображали по-разному, но везде у нее были эти нежные ланьи глаза. Она была — Единственная. Он опустился перед ней на колени, чувствуя, как тает, плавится и течет тяжелыми золотыми каплями его сердце — и вместе с этим тихо гаснет в нем жизнь. И сделал то единственное, что должно было сделать. Он поцеловал ее. Все. Больше он не мог сделать ничего. Теперь он был не нужен.
— Ничейный час! — почти пропела она. — Ничейный час!
Он сел на мох, глядя, на бронзовые крылья ее ресниц, на развевающиеся белые рукава. Она шагнула к нему в струящемся мерцающем белом и подхватила его, падающего с открытыми глазами. Пусть он так и умрет, глядя на нее, испивая ее образ так же жадно, взахлеб, как он глотал воду из ледяного ключа.
А с лож поднимались пробудившиеся, их лица кружили над ним как листья, они говорили друг с другом — и с ним, но он не понимал их речи. Он видел сменяющие друг друга образы, слышал музыку, шум ветра и грохот волн, и смех грозы, чувствовал запахи летнего сада, и яблок, и сена, зимнего холода и морской соли. Мужчина с грозным и прекрасным лицом цвета серой стали с голубоватым отливом и огненными глазами. Женщина с волосами, переливавшимися как морская вода, с серебряным телом, мерцающим сквозь янтарное сияние платья, высокий юноша с молнией в глазах и буйными черными волосами, подобными туче; похожий на вырезанную из кости статуэтку хрупкий в кости мужчина с тяжелым взглядом, от которого хотелось упасть на колени и закрыть лицо руками, другие, столь же прекрасные, и каждый — особенный…
И его лань.
Боги проснулись.
Лань положила его голову себе на колени и запела самую прекрасную на свете колыбельную, мать всех колыбельных.
Принц уснул. А когда он снова отрыл глаза, он чувствовал себя живым как никогда. Боли не было. Он быстро посмотрел на руку — она была холодной. Из темной тусклой стали с голубоватым отливом. И он чувствовал ее, хотя ощущение это было странным и немного пугающим.
"Господин Кузнец", — вспомнил он имя, глядя в улыбающееся стальное лицо с пламенными глазами.
— Аньяра, — как дуновение ветра в яблочном саду, прозвучало имя. — Это твое имя.
Лань улыбалась.
Аньяра. Возлюбленный.
Он задохнулся, борясь со слезами и улыбаясь.
— Теперь все будет хорошо? Все исправится?
Они собрались вокруг. Они снова заговорили образами, звуками, ощущениями и запахами, и он увидел то, что знали и видели они, и сердце его стало подобно расколотому дереву, надломившись от печали.
***
В стене когда-то было двенадцать врат, по числу братьев и сестер. Аньяра не помнил — вернее, не понял, как они оказались здесь в одно мгновение. Госпожа Яблок просто взяла его за руку, а за другую — Лань, и под их ногами словно бы возник прозрачный, слегка мерцающий мост, он сделал шаг — и задрожал от внезапного сырого холода после теплого зеленого уюта поляны сна.
Госпожа Яблок пошла к вратам, переступила через камни обрушившейся арки. На них виднелись остатки разбитой резьбы — усыпанное яблоками дерево.