Второго октября (опять накануне моего дня рождения) начались съемки «Белого Плащика», проходившие не в самых лучших условиях – по сюжету и будущему названию альбома, снимались мы в канализации под ЛА. Холодно, сыро, ужасный запах. Даже мне становилось плохо, что уж говорить о беременной Юльке... Съемки кишели интересными событиями, да и сами по себе проходили очень круто. Снимались несколько дней подряд, с очень короткими перерывами на сон. Мой день рождения пришлось «отмечать» скромно и прямо на съемочной площадке. Задумали две версии клипа: обычная и без цензуры. Самым страшным и откровенным для меня стало, пожалуй, полное обнажение перед камерой. А когда-то я зарекалась никогда не появляться в кадре голой. Что называется, никогда не говори никогда... О нас не должны забывать. Группа Тату с самого создания жила скандалами. Юле в который раз пришлось обнажить грудь, снимаясь в душе перед «расстрелом». Кстати, в клипе я играла проститутку-инквизитора, а Юлька – жертвой жестокой политики и расстрела. Мы потом не раз заявляли непонятливым зрителям, что выступили в клипе против абортов, против убийств детей и людской жестокости. Но вряд ли нас все поняли. Разве творчество Тату когда-то было простым для восприятия?
На площадке, как я уже говорила, царил жуткий холод, отвратительный запах сырости и канализации (вот тебе и «Управление отбросами»), но всё это как раз соответствовало атмосфере, передаваемой в клипе. Мне по-настоящему было жаль беременную Юльку, которую заковывали в наручники, после которых на ее нежной коже оставались громадные синяки, держали на холоде в одной тонкой белой рубашке и заставляли работать наравне со всеми.
В день своего рождения я проснулась разбитой и с ужасной головной болью после предыдущего дня. Но даже это не испортило настроения. Меня поздравила вся съемочная команда, и конечно, Юля с Борисом. Вокруг была веселая, дружелюбная атмосфера. Мы проворно досняли оставшиеся эпизоды и поздравили друг друга с окончанием съемок. Почти через два месяца вышла премьера клипа на MTV, и за все это время в нашей жизни не произошло ничего интересного, о чем можно было бы рассказать. Декабрь оказался более насыщенным, чем все три месяца осени вместе взятые. Мы во второй раз появились в программе «Истории в деталях», где рассказали журналистам, жадным до сенсаций, новости группы, но, скорее, больше о личной жизни. Теперь люди лучше узнали Парвиза, Юлькину семью, планы на будущее и то, как изменилась её жизнь. Я, сидя на втором этаже ее шикарного особняка, рассказывала о планах группы, о том, как беременность повлияла на Волкову. В ту же программу вошли съемки фотосессии для мужского журнала MAXIM. Кажется, мы сотрудничали с ним не в первый раз. Всем хочется посмотреть на откровенных татушек в красивом нескромном белье, а, тем более, на беременную Юлю и её большой, круглый животик.
В последнее время меня снова мучили странные сны. В одном из них я приехала к Волковой поздно вечером. Она явно была чем-то обеспокоена, но, едва я перешагнула ее порог, беспокойство, застывшее на её губах, сменилось хитрой улыбкой. Я, кажется, начала понимать, к чему клонит девушка...
– Проходи. – Она широким жестом приглашает меня в гостиную. – Чего стоишь, как не родная?
Улыбка расплывается еще шире, едва я делаю первые несмелые шаги в сторону просторной комнаты.
– Садись. Я сейчас принесу что-нибудь выпить.
– А где Парвиз и Вика? – Никто так и не спустился вниз, как всегда бывало. – Почему они не спускаются? Я им надоела? – Тихий, заразительный смех раздается из кухни.
Юля возвращается с бутылкой шампанского и вазочкой фруктов.
– Нет! Они уехали к родителям. Мама и меня приглашала на ужин, но я сказала, что ты должна сегодня приехать. Я неловко пожала плечами, будто хотела выразить, как мне жаль, что из-за меня сорвался семейный ужин, но она тут же отмахнулась. Разлив вино по бокалам, Волкова первая произнесла тост. Залпом выпив содержимое, я стала рассказывать ей что-то незначительное, но речь стала сбиваться, едва я почувствовала приближающуюся к бедру руку. Но я, притворившись, что ничего не замечаю, продолжила говорить. Говорить, говорить, не слушая себя, просто чувствуя её прикосновение. Дойдя до ягодиц, она мягко, плавно повела ткань юбки вверх. Но даже на это я решила не обращать внимания, до тех пор, пока ее рука не оказалась у основания ног.
– Что ты делаешь? – Не выдержала я, испуганно отстраняясь.
– Разве ты не знаешь? – Юлины голубые глаза тут же встретились с моими. – Соблазняю тебя...
– Зачем? – Выдавливаю через силу, чувствуя, как её тонкий пальчик настойчиво упирается в меня.
– Потому что я хочу тебя...
Черт! Я села на кровати, тяжело дыша, жадно глотая воздух. Неужели так будет продолжаться и дальше? Ведь всё уже не то! Всё не так, как раньше! Юля лежала в роддоме со вторым ребенком, отцом которого был Парвиз, в то время, как я нервно дрожала в кровати, мучаясь этими непонятными снами. Почему прошлое не оставляет меня в покое? Единственное, что мне остается – бежать...
======
Мы сидели наедине за начисто убранным столом, расслабленные после плотного ужина и вина. В гостиной тускло горели несколько настенных ламп и камин, который потрескивал, негодуя, что я достаточно надолго задержалась здесь. В чужом доме, который стал мне родным за несколько прошедших лет. Но теперь мне казалось, что все здесь настроено крайне недружелюбно ко мне, или это моя мнительная натура вновь дала о себе знать? Дощечки почти догорели, поэтому она, лениво привстав, поплелась к камину, чтобы подложить еще немного дерева. Затем, мягким жестом руки пригласила меня к себе на диван. Я молча присела к ней, наблюдая, как свет от камина чудно играет у нее на лице. Она дружелюбно улыбнулась мне, всматриваясь в мое лицо, будто что-то хотела услышать от меня, или же сказать сама крайне важную вещь. За последнее время между нами, как мне казалось, было столько недосказанного, столько всего, о чем нужно было поговорить, но никто не решался затевать такой сложный разговор. Мы наслаждались тем, что было, стараясь забыть обо всех невзгодах и печалях. Мы предпочли жить во лжи…
- Ты так изменилась за последнее время, – тихо шепчет она мне, будто боится, что ее кто-то услышит, – боже, неужели это ты? Та Ленка, которую я знаю столько лет … Как же ты изменилась.
Гладит она мои волосы, нежно скользя взглядом по лицу, не пропуская ни единого миллиметра, тщетно стараясь уловить признаки моего изменения. Пальцы плавно переходят на контур лица, очерчивая его, затем двигаются в сторону подбородка, огибая его, стремятся к скулам, откуда соскальзывают на губы, едва затрагивая нижнюю. Зачем же ты это делаешь, Юлек?
- Зато ты совсем не изменилась. – Осмеливаюсь перебить ее я, и ее рука в ту же секунду неловко соскальзывает. – Спасибо за ужин!
- Было бы за что. – Улыбается она мне, и наступает неловкая пауза. Ее руки находят мои холодные пальцы и переплетаются с ними. Так, сидя по-турецки, на ее небольшом диване, который скорее походил на кресло, она вновь пробудила во мне застывшую на время тоску, навеяла воспоминания, от которых я старательно убегала. Зачем она это делала я не знала, и вряд ли бы догадалась, если бы не ее действия…
Она не дала мне собраться с мыслями, не дала времени, чтобы вдохнуть и приготовиться к чему-либо, она не оставила мне права выбора, не оставила ничего, в ту секунду ее губы едва коснулись моих, вспухли на моих губах, отпечатываясь на них жарким солнцем, весенним теплом, сладким медом, дыханием моря… Они совсем не были требовательны, они были неуклюжими, даже робкими. Такими, какими я их знала девять лет назад … И этого я испугалась больше всего. И едва не заплакала, но крепко зажмурив глаза, справилась с секундным наваждением. Что же ты делаешь, Юлек? И самое главное – для чего? Почему я не могу понять ее действия, ее мысли, ее поступки? Я не могу понять ее совсем, как бы я не хотела себе в этом сознаваться. Я просто чувствую ее губы на своих губах, которые так и застыли в нерешимости двинуться дальше. Где же твоя прыткость, где же твоя смелость, родная? Где дьявольский и похотливый огонек в твоих глазах? Смотря в них, мне еще больше хочется плакать, ведь в голубых глазах нет ничего, кроме самой откровенной, самой, что ни на есть смелой грусти, в них нет ничего, кроме сожаления, немного жалости и отчаяния, и кажется, в них столько любви … Столько, сколько я никогда не видела в своей жизни. Ты ли это, родная?