Новые города. Одни сменяют другие. Поезда, машины, самолеты. Куча багажа, девочки, мальчики, левые люди, тетеньки, дяденьки. Не забыть чулочки, юбочки отглажены, блузочки висят. Дежурная улыбка. «Юль, давай руку», ее рука – в моей, приятная дрожь по телу, путается пугливо под волосами, в ожидании эйфории. Сцена…
- Лёнь, где мы?
- Крым, – руки сзади подталкивает на сцену.
Знакомая до боли фонограмма, которая уже приелась. Одни и те же движения, уже почти без эмоций. Уставшие, еще не обманутые. Пока что не обманутые. Ее руки, навязчивые прикосновения по программе, которую придумали мы. Мы – все вместе, над которой смеялись. Заученные взгляды, эмоции, – которые придумали мы. И смеялись, псвевдолесбиянки, мол. А потом затертый до дыр пример. Целуемся, уже почти не стесняясь. Быстрее, чтобы все быстрее прекратилось. Это не вызывает отвращения, хотя правильней бы было сказать – не вызывает ничего. А все уже сошли с ума, с первой песни и до последней. Кричат, поют, даже не зная слов. Но нет, тогда слова все знали, тогда вообще не было проблем с нашей поддержкой. А потом все по продуманному до мелочей сценарию – под каждую песню своя история, свои мини-постановки. Мы только лишь актрисы…
Я вздрогнула и проснулась, хотя спать вообще-то и не собиралась. Фильм, который мы решили посмотреть с Волковой как раз закончился, об этом свидетельствовали титры на экране. Я тут же попыталась найти в комнате хоть какие-нибудь часы, чтобы узнать сколько время. Хотя судя по неясному свету за окном было около четырех-пяти утра. Мое чувство не подвело: откопав в кармане джинс мобильный, дисплей показывал пол пятого.
Здорово мы набрались! Такими темпами мы погубим себя в лет двадцать, это еще в лучшем случае. Но мы ведь так любим надеяться на лучшее. Голова ужасно гудела и наотрез отказывалась воспроизводить фрагменты вчерашнего дня и нашего выступления! такое чувство, что собственная часть тела объявила тебе байкот. Да, пусть это странно звучит, но по-другому не скажешь. В полусонном состоянии я поплелась к холодильнику, в надежде, что там меня ждет мой единственный друг – холодная питьевая вода. Иначе, меня ничего не спасет.
Юлька все так же спит, даже не думая просыпаться. Время быстро близится к пол десятому утра, наш поезд только в час. Хотя, зная Волкову, даже в это время мы можем не успеть. А она всегда успевает найти приключения на свою заднюю точку, видно у нее какой-то особенный дар – притягивать неприятности. А я все так же сижу рядом с ней и пялюсь в телевизор, ничего умного там как обычно не показывают, а в новостях опять все врут либо чего-то недоговаривают. Я к этому привыкла, поэтому не особо верю тому, что говорят. Я вообще мало чему верю. Только Ваня дал мне веру в то, что “Тату” будут жить и существовать, но на какое время пока непонятно.
Все равно со временем всем надоест смотреть на целующихся девочек в юбках, которые выйдут из этого школьного возраста. Это, к счастью... или сожалению, необратимое явление и приостановить это нельзя, разве что за секунду. Но за секунду ты даже не надышишься.
Даже не взглянешь на себя со стороны.
Вчера выдался трудный день, действительно утомительный, даже я чувствую себя противно, как какое-нибудь желе. Но этот день не был лучше остальных, не был легче. Дальше было только сложнее. Все секунды, минуты, стремящиеся только вперед. Эти дни, недели, месяца и года почему-то так быстро летели, что мы просто не успевали за ними. И, кажется, бежали за ними вдогонку. Бежали так, как нельзя бежать. Бежать от детства, юности!
Бежать от себя и от всех родных, которые уже не узнавали нас.
Ведь мы так изменились. мы слишком изменились и от этого мне становилось не по себе.
Подходя к зеркалу, я трогала себя за лицо, пытаясь удостовериться, это ли я? И за что время обходиться с нами так несправедливо? И где мои детские черты лица, где мои светлые брови и солнечно-светлые волосы, как в клипе “Я сошла с ума”? Я стояла так, задавая самой себе бесконечное количество вопросов, а в ответ видела лишь стоящие в глазах слезы. Мне так не хотелось меняться, взрослеть. Мои мысли прерывал грохот. И так, стоя перед зеркалом, в отражении я видела суетящуюся сзади Юльку. А она почти не менялась... такие же черные, постриженные ёжиком, волосы, постоянная суета...
Она на секунду кинула взгляд на меня и немного озлобленно сказала: “Ну, чего ты там застряла? Мы опоздаем на съемки!”
Я улыбнулась отражению, но она не заметила.
Я была давно собрана. А она как всегда суетилась, копошилась... вот мы и опаздывали...
======
- What do you think why you’re popular? Why are you famous around the world?
- Because we are provocative, we are complex. We are affected by those issues that affect all people! – Я, улыбаясь, отвечала на вопросы, которые меня уже порядком задолбали.
- What do you think of how responding parents of children who listen to your music and look at you – two lesbians? – Как всегда закалил ситуацию ведущий. Ну о чем еще можно спрашивать?
- Че он говорит? – Спросила Юлька, непонимающе уставившись на меня.
- Догадайся, как обычно! Меня уже задолбали эти вопросы!
- Нам надо свалить, – лениво протягивает Волкова, безразлично оглядывая студию.
- Подожди немного…, – киваю я и вспоминаю о вопросе. – Actually I don’t care.
- We think it’s normal, – вставляет свои пять копеек Юля и победно улыбается во все тридцать два зуба.
Сколько за эти года у нас было уже этих интервью. Сколько? Сотни…
И каждый раз эти дяденьки и тетеньки, которые спрашивают одни и те же вопросы: «А вы лесбиянки?», «Вы спите друг с другом?», «Как отреагировали ваши родители?», «Что и кому вы хотите доказать?» и все в этом роде. Кто бы знал, как я устала отвечать на них. Кто бы знал, как Юлька устала отвечать на них. Как мы устали. Устали от бесконечных взглядов, которые прожигают насквозь, от всех вопросов, всех предложений, концертов, интервью, фотосессий. А Ваня был прав, когда говорил, что мы еще устанем. И черт бы это все побрал. Черт бы побрал эту идею в самом начале взять еще одну девочку, а если одна уйдет, то ее можно будет заменить. Да ничерта. Никогда бы и никто никого не заменил, потому что ни одна из нас не заменима, и никого кроме Юли и Лены не примут. Не примут зрители – эти маленькие девочки и мальчики. Они бы не позволили сделать это Ване, не позволили сделать это нам. Им так нужен этот проклятый поцелуй в проигрыше, им нужна орущая Волкова и спокойная, покорная, податливая я. Им нужна черная и рыжая. Им нужны эти юбочки, блузочки и длинные сапоги. Им, черт возьми, кроме этого ничего не нужно. И даже скромные, неловкие мастурбации на наши плакаты, не заменят живых, извращенных – нас.
- Когда же это все закончится? – В своем духе проныла Волкова и с шумом упала на нашу кровать в гостиничном номере. – Я больше не могу, я устала…
Я беззлобно улыбнулась ей, хотя вряд ли она заметила это. Ее глаза были прикрыты, а сюжет ее слов повторялся из раза в раз: «Я так устала, Лен… когда все закончится?», и из раза в раз, я беззлобно улыбалась ей, ничего не отвечая. Ваня старался на славу, нам доставалось все самое лучшее, да и деньги позволяли. Еще бы, их теперь хватало на все. Еще бы, ведь Ваня старался на славу. Мы всегда жили в самых роскошным местах, пили самые дорогие вина, и ели самую вкусную еду, для самых искушенных. Ни о какой дешевой «Риохе» я даже и не вспоминала. Я не вспоминала о том, что раньше меня беспокоило, как я терзала себя сомнениями по поводу проекта. А все сбылось.
Сбылось ВСЕ.
Даже то, чего никто не ожидал. Не мог ожидать по определению. Никто не думал, что можно зайти так далеко. Слишком далеко для всех нас. Это как запретный плод, как яблоко для Адама и Евы. Эта слава – наш запретный плод, только для меня и Юли. Это слишком опасно, рискованно – заиграться. О чем меня предупреждала мама, о чем волновался сам Шаповалов. Рискованно – забыть о всех рамках. Кажется, мы забыли о них слишком давно, когда проект еще только начинал разгораться… Тусклым, девственным огнем. Сейчас же – это пожар, который охватывает всё и вся, которому поддаются все. Все, без исключения. И иногда так трудно быть в эпицентре этого костра, что хочется вылететь щепкой из этого пожара, или же найти того, кто мог бы вылить на нас ведро воды. Но таких смельчаков не наблюдалось. Наоборот, дяденьки с толстыми кошельками все больше заводили этот огонь, не давая ему не единого шанса потухнуть. Они поддерживали его своими предложениями. Приличными и не очень. Но никого ничего уже давно не смущало. Разве могло что-то смущать двух лесбиянок, бесстыдно целующихся на глазах у всех? Разве могло?