Операторы лихорадочно вращал камеру у лица Вани, однако ее объектив не мог передать мыслей Шаповалова, именно поэтому он – наш гений, потерялся для всех зрителей «Поднебесной». Потерялся, пропал…
Ваня совсем изменился за все эти года, и возможно в этом виноваты наркотики. А что еще сводил людей с ума? Слава, беспомощность, чувство Божества (Ваня иногда страдал этим, но потом все же понял, что это бестолковая вещь), любовь и еще раз любовь, наркотики, секс, гениальность. И вкупе с этим он много-много-много курил, он сходил с ума. По-настоящему. Его речь становилась все более непонятной, мысли нечетки, а идеи все более сумасшедшими. И в этом случае идеи сумасшедших не побеждали.
И теперь, никто не мог объяснить каналу, что долгожданное шоу, не успев начаться, закончилось, а его предчувствие о неизбежном конце, так необходимой каждому режиссеру, стало сбываться. В результате, то, что должно было стать предисловием – закончилось эпилогом в нашей истории. И никто бы не подумал (и не смел подумать о том), что наша история затухнет, так и не успев начаться. Почти не успев.
- Ну будут они петь этот первый альбом. Второго-то у них все равно не будет. Уже никогда! – Помню, кто-то сказал это в «Поднебесной», в этом священном месте, и моих надежд совсем не осталось.
-Вань, ты собираешься записывать второй альбом? – Спрашивал кто-то у него.
- Нет.
Тот засмеялся. И Ваня тоже.
- Как нет? Почему?
- Так – нет. Зачем?
- Зачем тогда это шоу?
- Пусть будет. – Махнул рукой Шаповалов и снова засмеялся, откинувшись на спинку дивана.
- Мы не хотим с ним работать! – В последний вечер сказала Юля за нас обеих.
И мы рванули вниз на лифте. В пропасть, в обрыв.
- Без Вани они не повторят этого успеха. Другому продюсеру бессмысленно в них вкладывать… Те «Тату» уже выросли, на них даже юбки и блузки не оденешь, их уже не заставишь целоваться, какой смысл придумывать что-то новое, для готовой, потерявшей срок годности, марки? Какой смысл придумывать что-то новое для «чужих детей»? – Двинул кто-то монолог в студии, когда мы уже оборвались вниз на лифте.
И все показалось настолько обреченным, что даже народ перестал зажигать огни в «Поднебесной», все сидели в темноте и курили. Молча курили, изредка они разговаривали о чем-то непонятном, наверняка не понимая друг друга. «А в космосе сквозняки, короткие праздники»… И все стало так угнетать. Угнетало больше всего то, что пришла пора уходить от «папули», бросить его, как и «мамулю» и остаться сиротам. Вдвоем. И неизвестно, что будет дальше. Это больше всего пугало. Я уверена, что слов, чтобы описать мое состояние, просто напросто нет. Ни одного. Это был какой-то страх, пронзивший всю душу, страх, сковавший руки и ног, страх, от которого я переставала дышать. Это была ужасная нервотрепка, головная боль и чувство обреченности. Да, именно чувство обреченности, потерянности. И хотелось скулить, выть, плакать, истерить. «Это сон, я проснусь и все будет хорошо. – Уверяла я себя и сама не верила своим словам. – Ваня одумается и вернется за нами». Но Ваня не одумался, он не мог одуматься по определению. От такого количества травы не одумываются. И он не исключение. И мне оставалось только сходить с ума, так же, как сходил с ума он. Мне оставалось бояться, плакать, вспоминать о том, каким он был, каким было все. Как я впервые появилась на этом, мать его, прослушивании. Шаповалов тогда даже костюм напялил. Фиолетовый. И не дольче габановский, и не прадовский, и даже не армани. Да какой там армани, когда у него за душой не было и гроша. Он сидел и изучал меня глазами, улыбался мне и уже тогда, в его (еще не укуренных травой) глазах, я увидела надежду. С того самого дня, он вселил в мое маленькое тельце надежду на светлое будущее и я уже тогда верила ему и, отказываясь от куска сахара в зубах (что было очень странно), бежала за ним, куда он пожелает. А теперь его нет. И уже никогда не будет рядом. И это убийственно больно, это буквально разрывало меня изнутри. Хотя с другой стороны я понимала, что работать с ним у нас уже не получится. Так же, как и не получится носить клетчатые юбки и кристально-белые блузки, так же, как не получится целоваться. И ничего не будет. Ничего…
Депрессия затягивалась на долгие, невыносимо тяжелые недели. Юля конец рассказала Паше о своей беременности. А Ваня все еще торчал в Поднебесной. Что он там делал? Пришлось ехать к Боре. К давно позабытому Борису, которые встретил нас с распростертыми объятиями, угостив даже кружкой чая. Он предложил было коньяк, чтобы отпраздновать такое дело (и непонятно чему он радовался), но Юля тут же обломала все его планы.
- Я беременна! – Выпалила она на одном дыхании.
И все его схемы разрушились.
- Мы подождем! – На автомате сказал Борис. – Пока будут работать юристы.
Четкость Босса вызывали доверие. Тогда этого было достаточно. Хаос сменился определенностью и здравомыслием. Это уже что-то. Но Вани больше нет, и никогда не будет… Его нет. Нет. И это слово меня убивает…
======
Сложно говорить о «Поднебесной» днем, когда романтическое настроение еще не наступило, а вечер плавно не окутал Москву. Ждать, пока из всех домов, из всех окон прорвутся апельсиново-мандариновые фонари, и молодые влюбленные пары загуляют в центре. И это было бы нечестно врать, лгать людям, рассказывая об этом месте совсем без вдохновения и блеска в глазах. Было бы нечестно врать им так умело, как я. Поднебесная – это то место, о котором говорят захватывающим, волнующим шепотом, когда город засыпает, убаюканный зимним вечером, когда машин на трассе становится все меньше и меньше, а люди одиноко шатаются где-то в центре города. Мы стояли в пустой студии, поджидая момент, когда можно будет разговаривать, ибо эту идиллию нарушить было – что совершить преступление. Сегодня все разошлись раньше, чем обычно, но это почти не удивляло. Я привыкла к такому образу жизни, так же как и привыкла к еще некоторым вещам:
- К Юле и Ване;
- К маленьким и не очень маленьким собакам;
- К шерстяному свитеру на голое тело (как меня учила Юлька);
- К запаху травки в Поднебесной;
- К ледяной, безвкусной кока-коле в здешних макдональдсах;
- К лютому холоду в последнее время;
И это далеко не весь список тех вещей, к которым я привыкла. Но это не плохо, и не хорошо. Это никак. Юля стояла недалеко от меня, наблюдая за чем-то, глядя в окно. Сегодня и правда все разошлись раньше, но это нисколько не удивляло. Обычно, тусовка в Поднебесной начиналась около девяти вечера, когда подтягивалась основная масса незнакомых мне людей, а дальше, как дело пойдет. Иногда, это заканчивалось утром, иногда следующим днем, а иногда в два часа ночи и вовсе никого не было. Сегодня был как раз из тех дней-исключений, и люди разошлись слишком рано, даже не успев понаблюдать за рассветом. Рассвет в центре города – слишком романтично для них. Для них, но не для меня. Волкова упорно пыталась разглядеть что-то в окне, хотя и не обмолвилась ни словом. Но нарушать эту идиллию я не решалась, мне совсем не хотелось быть и без того преступницей. Поэтому, я продолжала все так же сидеть на диване и наблюдать за задумчивой девчонкой. Неожиданно она обернулась и, подойдя ко мне, схватила за руку и потащила к окну.
- Видишь вон те колонны, которые отражаются в окне? Что у потолка самой Поднебесной, – пояснила она и махнула рукой, – никто этого не видит, но эти колонны, глянь сама…
Я стала всматриваться в окно, где действительно отражались колонны. Белые, холодные, как статуи. Как античные статуи самых прекрасных и грациозных девушек. Они как нельзя хорошо вписывались в интерьер Поднебесной, это сказал бы вам даже дизайнер-самоучка, и на секунду я поймала себя на мысли, что…
- … Кажется, что они подпирают небо? – Предположила я и улыбнулась самой себе. Своим догадкам.
- Так и есть. – Кивнула Юлька. – Подпирают небо… Знаешь, когда я тут, мне иногда кажется, что весь мир в моих руках!
- Когда на тебя находят минуты просветления? – Иронично спросила я, совсем не со злости.
- Наверное, по-научному это именно так, хрен его знает… – Протянула она и мельком глянула на меня.
- Сегодня в Поднебесной пусто. – Почти во время заметила я. – Классно так, даже не думала, что влюблюсь в это место!