- Мы лесбиянками не были никогда. Разве не ясно? – отчеканила я, – Я, например, со всеми подружками целуюсь, и что?
- Мы просто любим друг друга! – говорит Юлька зазубренную фразу, и я теряюсь. Черт! Я теряюсь, сама не знаю почему… – А как мы можем быть лесбиянками, если я, например, ребенка родила?
Да уж, она от меня точно никогда не отстанет, – смеюсь я, но не растерянно. Мы ведь просто любим друг друга, – Мы не можем друг без друга! Это установленный факт! В комнату вносят тарелку с фруктами. Юля вскакивает с места и движется к десерту.
- Дай, пожалуйста, банан, – прошу я, – Будете?
- Нет, спасибо.
- Мы просто голодные, с утра ничего не ели. Можно только нас не фотографировать с бананами? – смеется Волкова.
- Конечно, – шутливо улыбается фотограф, – Для ваших поклонников вы уже почти превратились в сиамских близнецов, в нечто целое. Вам это нравится?
- Мы очень разные, но мы и есть одно целое... – распечатывает пачку сигарет Юля, – Понимаете…?
- У вас все поровну в жизни?
- Ну... – задумываюсь я, после чего твердо отвечаю, – Да.
Таких интервью было столько, сколько моя голова не вместит. Их бывало несколько в день, и каждый раз были одни и те же вопросы. На которые были одни и те же ответы. Стандарты – малоразрушимыми, моими губами, которые время от времени нашептывали все зазубренные фразы из умных цитатников Ленчика и Кипер. Но ни Ленчика, ни Кипер с нами не осталось. Только в самых пыльных книжных шкафах можно по-прежнему откопать старые книги с разноцветными стикерами, что свидетельствовало о любимых страницах – Кипер; или же небрежно завернутые уголки страниц, что говорило о том, что здесь, в глубине потаенных книг, волнительно отпечатались пальцы – Ленчика. Оба они были романтиками, и фразы, и цитаты были у них соответствующие. И ничего с этим не поделать. «Горе помогает жить», – как говорил Ленчик, – «Оно помогает находить в сложных, страшных ситуациях просвет. Вот вы – лесбиянки, это хреново. Не тот факт, что вы лесбиянки, а то, что вы врете. А просвет в том, что вы помогаете людям жить, даете надежду верить в себя, призываете их показывать любовь». С тех пор я мало чего вспоминала, но только сейчас осознала – что зря. Горе помогает жить. Потом я убедилась в этом. Потом, когда моя любовь к Юльке была настолько очевидна, что никто и ничего уже не мог скрыть, как бы не пытался. И это «горе» мне помогало жить. Я знала, что она со мной, и мне грех жаловаться. Но то ли это – чего я ожидала? Да и что ожидала я, в конце концов? В конце концов – ничего не могло произойти. Это по определению. А чего нужно было ждать? Что мы останемся навеки веков страстными любовницами? Будем нянчить ее детей? Так же, срываясь в магазине нижнего белья, будем мчаться в ближайшую гостиницу и заниматься сексом, в то время как ее парень будет слушать «абонент недоступен»? И все так глупо. Просто и сложно. В конце концов, так не могло было бы быть. По определению. Тогда что же я ждала от нее? Чуть больше внимания? Чуть больше ласки? Любви? Нежности? Чего я ждала? Того, что она искренне мне скажет, что любит меня? Да и ее тысячи «люблю» хоть раз были искренними? Я не знаю, я запуталась…
Потом…
В тот день на мне висел ее кулончик. Не ее – мой, если быть точным. Тот, который она подарила мне в мой первый День Рождения после нашего знакомства. Тот самый, где в глубине раковинки каури, посеребренной рамке, покоилась запретная самая ностальгическая фотография – «Мы у Вани в офисе. 25 сентября 1999 года». Он висел на мне – и я обнаружила его случайно, тот момент, когда я одела его, будто вылетел у меня из головы. Когда это произошло? Он висел на мне, отблескивая на солнце, как новенький, но от него так и веяло тайной, от него веяло загадкой, неприкосновенностью. Даже я так боялась открыть его, посмотреть на маленькую фотографию, боялась, не зная чего. Этот запрет бил мне по рукам, заставляя их мелко трястись. Странно, что я не помню тот момент, когда одела его. Странно…
Но в тот день на мне висел, веющий тайной кулон. Она смотрела на него ревниво, пожирая его глазами, пытаясь вспомнить в точности ту фотографию, что покоится внутри. Но она так же не могла открыть его. И это странное ощущение внутри не давало нам обеим покоя. На этом мы и порешились. Значит, что-то подсказывает нам оставить его в покое. Ну и пусть висит. Висит и висит. Серебряный, аккуратный, пахнущий прошлым и какой-то тайной, которую наверняка никто и никогда не разгадает…
Она последний раз кинула на него ревнивый взгляд, после чего посмотрела мне в глаза. Разве в них можно было найти ответы? В этих ребусах даже я не сильна. И, похоже, она поняла это. Удрученно вздохнув, она медленно двинулась вперед, а я, как покорный слуга, как палач, как любовница, как фанатка, двинулась за ней. Но у самого края сцены, то ли боясь упасть, то ли думая со мной над разгадкой кулона, она схватила волнительно мою руку и крепко сжала. Я выдохнула ей в затылок, и она беззвучно улыбнулась.
Именно тогда мы обе поняли – мы никогда не разгадаем эту загадку. Никогда.
Никто и никогда не разгадает ее.
- Hi, guys! – мой крик полон энергии, – We’re come back for you!!!
И подо мной разливаются фонари…
Начинают играть первые аккорды Dangerous and Moving, Юлька отходит чуть дальше от меня, погружаясь в свои мысли. А меня все еще не покидает странное ощущение – ощущение кулона на шее. Он прожигает мою кожу, заставляет сердце биться быстрее, я готова сорваться и открыть его прямо здесь и сейчас. А потом схватить Юльку в объятия, зарыться в ее волосы и зарыдать. Дать волю чувствам…
Но этого никогда не случится.
Разливающиеся огни под нами не дают мне времени соображать, они настойчивы и дают нам шанс очередной раз показать себя. Мы ведь вернулись. Пусть совсем другими, но вернулись. Мы начинаем петь, и я почти забываю обо всем. Особенно в те моменты, когда Волкова обнимает меня, я чувствую ее поддержку. Мое сердце волнительно бьется в такт сердцам наших поклонников. Так проигрывается песня за песней, мои любимые, Юлькины любимые. И наступает время «Ничьей».
Тогда, в тот самый момент, в первые секунды я чувствую, что подо мной нет ничего. Передо мной – ничего. Вокруг – ничего. И мое сердце не бьется. И я вообще не жива. Но через несколько мгновений это чувство проходит, его сменяет жгучая боль, ревностная боль в области шеи, там, где висит кулон. Чертов запретный кулон. Боль еще никогда не была такой острой, завистливой, и я чувствую, что что-то не так. Играет одна из моих любимых песен, а мое горло словно обхватывают железными цепями, но на свое удивление – пою я легко и чисто. Юлька удивленно смотрит на меня. Ведь я уже несколько дней страдаю из-за простуды. А тут – на тебе. Это очень странно, мое горло словно разрывается внутри, но пою… Пою будто я – не я. И она умилительно улыбается мне, подходит и поет, глядя мне в глаза. И я тону в них, чувствуя тепло от ее руки…
- We love you! – хрипло кричит Юлька после закончившегося выступления, – We’ll come back again!
Я так боюсь разбиться, Ангел! Она окрыляет меня, и это даже пугает. Немного, но пугает. Раньше такого не было, я никогда не чувствовала подобного. И мне даже страшно. Я боюсь разбиться, сломать крылья о камни. Я боюсь, что, подарив мне надежду на что-то, она швырнет меня в пропасть. Я не хочу, чтобы она оставляла меня, я боюсь… Потому что я разбита, когда я одинока, когда она уходит от меня. И я чувствую, что уже не стану сильнее, она не дает мне сделать это. Она не дает мне дышать, я задыхаюсь, когда она рядом.
Ее губы почти касаются моего подбородка, она молчит долго и упорно, пытаясь разгадать тот самый ребус, ту самую тайну кулона. Моего горящего кулона, который сама же мне и подарила. Она сидит, нависнув надо мной, и ровно дышит. Ее дыхание убаюкивает меня, но я по-прежнему задыхаюсь, когда она так близко.
- Что? – шепчу я ей с закрытыми глазами.
- Что? – шепчет она мне в ответ, и ее губы предательски касаются моего холодного, дрожащего подбородка.
Ее горячие, напористые губы. Не дай мне задохнуться, моя девочка.
- Ты что-нибудь понимаешь? – спрашиваю я онемевшим ртом с пересохшим небом и не подчинявшимся языком, – Ты что-нибудь понимаешь, что происходит?