Нет безусловных истин, ничего не может быть принято на веру потому, что имярек «сказал». Познание — это всегда риск, многоаспектность, эксперимент с истиной. Мы — эксперименты, так и будем же ими, — читаем в «Утренней заре». Познание — это интерпретация, претендовать на большее — мегаломания. И если самого Ницше тоже можно обвинить в максимализме, то лишь — в мегаломании как бесконечности перспектив (если не считать болезненных маний-притязаний).
В познании важен не результат, а процесс. Процесс познания бесконечен, поэтому «истина» всегда представляет собой ничтожную малость, тайна же всегда бесконечно велика. Переходить за рубеж, разделяющий познанное и непознанное, всегда опасно, ибо человек все еще не созрел до плодов рук своих. Бесконечность процесса познания означает и неискоренимость заблуждений: поскольку истину никогда не удастся раскрыть целиком, всегда пред человеком будет расстилаться целина ошибок и проб. На любом этапе познания человечество будет обладать небольшой суммой истин и огромной совокупностью заблуждений.
Можно сказать, что задолго до Хайдеггера Ницше поставил вопросы, что такое истинное и в чем истина истинствует, ответив на них не утверждением некой новой истины, но констатацией ее ускользания. Важна не истина, важен ее поиск, важно право каждого искать истину, важны не доказательства истинности, а полезность поиска для жизненности, для более глубокого проникновения в сущее, для воли к могуществу.
Уже находясь «по ту сторону» разума, больной Ницше, еще не утративший связность мысли, назовет правду полем битвы — в глубине подсознания, видимо, фигурировал он сам, Одинокий воитель, то ли выигравший, то ли проигравший великое сражение собственной жизни.
Величайшая опасность для мыслителя — всегда оставаться верным самому себе. Надо иметь способность время от времени терять себя и находить снова, вредно быть замкнутым в одной личности, замуровывать себя в мировоззрение. «Убеждения суть более опасные враги истины, чем ложь».
Познание — это всегда неожиданность, непредсказуемость, удар. Необходимо, говорит Ницше, чтобы собственные мысли поражали и ранили как нечто приходящее извне, как своего рода события и удары.
Человек познающий, человек вообще — неисчерпаемая глубина, «скрытые погреба и подвалы», кладезь тайн, лабиринт…
Я подобен старому несокрушимому замку, в котором есть много скрытых погребов и подвалов; в самые скрытые из моих подземных ходов я еще сам не пробирался, в самые глубокие подземелья еще не спускался. Разве они не находятся под всем построенным? Разве из своей глубины я не могу подняться до земной поверхности во всех направлениях? Разве через всякий потайной ход мы не возвращаемся к самим себе?
Если бы мы хотели и осмеливались создать архитектуру, соответствующую нашей душе, то нашим образом был бы лабиринт!
Видеть и все же не верить — первая добродетель познающего; видимость — величайший его искуситель.
Ницше упредил Фрейда в обнаружении огромного мира, лежащего под сознанием, рождающего идеи, хранящего огромный запас сил жизни, в котором интеллект — лишь тонкий поверхностный слой:
Ощущения и мысли — это нечто крайне незначительное и редкое в сравнении с бесчисленными органическими процессами, непрерывно сменяющими друг друга. В самом незначительном процессе господствует целесообразность, которая не по плечу даже нашему высшему знанию: предусмотрительность, выбор, подбор, исправление и т. д. Одним словом, мы тут имеем перед собою деятельность, которую мы должны были бы приписать интеллекту несравненно более высокому и обладающему несравненно более широким горизонтом, чем известный нам. Мы научились придавать «меньшую» цену всякому сознания, мы разучились считать себя ответственными за наше «сам», потому что мы, как сознательные, полагающие цели существа, составляем только самую малую часть его… В результате мы научились понимать, рассматривать само сознательное «я» лишь как орудие на службе у указанного выше верховного, объемлющего интеллекта.