Несмотря на недостаток эстетического удовольствия, концерт был великолепен, в основном из-за единения всей этой толпы. Впервые с Плошчы-2010 я видел столько людей, собравшихся в общем порыве покончить со старым дерьмом во что бы то ни стало, да еще и концерт. Все прыгали и подпевали кумирам, чаще не в такт. Один парень прямо передо мной знал все песни наизусть, и постоянно пытался перекричать многотысячный люд. Он был так увлечен этим занятием, что я три раза безнаказанно и легонько пнул его коленом — ему было просто плевать, он отрывался, он был в другом измерении, где не существовало пинков в зад. Это вынудило меня проникнуться его бодрым настроением и петь все, что помнил, даже если это было одно слово в конце строки.
Миссия была выполнена, и после концерта вся наша компания решила закончить вечер в традиционном беларуском стиле: упиться. Мы спустились по Хрещатику вниз, оставив за собой тысячи людей на площади. Было удивительно и странно, что значительная часть из них не ушла искать лучшее продолжение вечера, а осталась на Майдане, потому что их дело еще не закончилось. Как и не закончилась «работа» тех, кто им противостоял. Таких же простых парней, которым именно в этот декабрь выпала работенка паршивее обычного.
Выбранная нами забегаловка оказалась вполне себе ничего. Перед входом на полздания мерцал бокал пива, и примерно столько мы собирались выпить. После четвертого забега официанта с фирменным темным пивом Platinum в обеих руках мне показалось, что пора сваливать. Вася объяснил дорогу, и я вышел, оставив за себя меньше денег, чем должен был. Беларусы, такие прижимистые у себя дома, за границей расточительны. Я не сомневался, что оставшаяся компашка оставит по счету с лихвой — мог еще четыре пива взять на вынос.
Проехав пару станций метро-бомбоубежищ, я пересел в троллейбус, где оккупировал место, не обещавшее лишних конфликтов с аборигенами. Почему, кстати, хохлы не покупают наши минские троллейбусы? Хорошие тралики, не этим же старьем людей перевозить. Белкоммунмаш мог бы подсуетиться и начать рекламную акцию в Украине с лозунгом «В новую жизнь на новом троллейбусе». Хотя нет, это лишком смело для конвульсирующего государственного предприятия.
На какой-то остановке за Днепром в салон вошла Она. Неестественно белое лицо, светло-русые волосы, белая шапка и такого же цвета куртка — радость любого расиста, просто великолепно белая девочка. Я бы дал ей девять-из-десяти только за личико. Она была очевидно молода и пьяна: эти легкие покачивания из стороны в сторону, в зависимости от движения троллейбуса, говорили, что наша фифа даже не пытается противостоять инерции. Она болталась у поручня как поплавок в ветреную погоду, и ее беспомощность будила во мне смесь почти бескорыстного спасителя и азартного рыбака.
Я просто смотрел на нее в упор, не отводя взгляда — он характеризует меня как доминанта. Она вроде как один раз это заметила, и теперь демонстративно игнорировала мою сторону. Когда эта подростковая версия снежной королевы вышла на такой же незнакомой мне (как и весь этот город) остановке, я без оглядки выбежал вслед за ней.
— Девушка, простите! Эй, извините! Я, возможно, напугаю вас, но я просто обязан сказать один факт: американцы выяснили, что круг постоянного общения каждого человека полностью меняется раз в семь лет.
— Што? — как мило она морщиться, когда переспрашивает.
— Я говорю, что американцы подсчитали, мол, каждый человек раз в семь лет просыпается с мыслью, что он очень давно не видел всех своих старых друзей.
— Я поняла, но это очень странный подкат.
Ее шатает, взгляд не держится на мне дольше секунды.
— Это я к тому, что те, с кем вы сегодня проводили вечер, через семь лет станут для вас никем. А наша с вами семилетка начинается только сегодня.
Она посмотрела на меня без смысловой нагрузки, даже не пыталась понять, что происходит. Глупенькая пьяненькая белоснежка, гарнизон серых людских коробок на заднем фоне и великолепный сострадательный я — картина для гениального художника.
— Ладно, это все было только для того, чтобы заговорить с вами. Я вижу, вам немного нездоровится, давайте я вас проведу.
— Я иду не домой.
— Хм, хорошо. А куда, если не секрет?
— К друзьям.
— Вам не кажется, что в вашем положении лучше не идти к друзьям, — ей было точно немного меньше восемнадцати, но меня это не смущало, ведь я в другой стране, и завтра меня тут уже не будет. Я все сильнее хотел ее белое молодое тело, и меня вряд ли что-то могло остановить. Мог ли я пойти на преступление? Вот этого я о себе еще не знал.