Тысячи раз травленные про дракона сказки и миллионы снов сделали свое дело — когда Ивко исполнилось восемнадцать, он только и жаждал взобраться на плато и хоть глазком посмотреть на монстра-эстета. На горе не было ничего интересного: нищета, алкоголизм, блядство и вранье, окружавшие с самого детства — вот душа требовала чего-то отличного от привычного. А новое могло быть только там, на вершине.
— Куда ты пойдешь? Ты что? Это же верная гибель!
— Деда, хочу песню сочинить. Да такую красивую, чтобы мир плакал.
— Так сочиняй, кто тебе мешает. Вон, напевай себе под нос, да и все. Зачем на плато-то лезть?!
— Там есть инструменты, ты сам говорил. Хочу не просто бубнеть, а хочу исполнять свою песню, хочу записать ее, чтобы люди всей планеты могли ее послушать и сыграть на своих горах! Вот зачем я туда иду.
Дедушка Кови весь вечер стоял на коленях и молил Ивко не идти на верную смерть. Аргументы, окропленные слезами старика, подействовали на молодого Ивко, и ему ничего не оставалось, кроме как завести семью и жить в бытовом разврате.
Он пошел в рыбаки, с легкостью овладев единственной доступной беднякам профессией, нашел жену, не то чтобы красавицу, но с утра не крестясь можно раскрыть глаза в ее сторону. Жаль только умерла при родах, но Ивко не сильно переживал, ведь был сын — единственная отдушина. С дитяткой своей он возился с утра до ночи, брал с собой в море, показывал узлы и учил сматывать удочки при шторме.
Но была буря внезапная, сильная и холодная к чаяниям рыбаков. Она и потопила их лодку: Ивко еле спасся, а сын утонул. В глазах смешивались слезы и морская вода, тихие стоны седлали высокие волны — два дня ненавистное море медленно убивало надежду.
Море стихло, а Ивко все сидел и молча смотрел вдаль. Бескрайние синие просторы вновь приглашали порыбачить, солнце баловалось красками, рисуя на волнах закат, а он все сидел.
И вдруг Ивко завыл. Потом вой перешел в осмысленные звуки: сшивая связками потоки воздуха, Ивко пел. Самую жалостливую в мире песню. Пел все громче и громче, а все равно себя не слышал. Ивко пел про гору, про плато, про злого Дракона, которого черствит горделивое одиночество.
И он пошел на плато — горцы окунулись в переполох: женщины вцепились в ноги, причитая, что мужчин и так на этом клочке земли немного, и каждый должен беречься, пускай, не ради себя, но ради бабского счастья; друзья хватали за руки, крича, что каждый человек становится сильнее после трагедии. И даже дедушка Кови, уже несколько лет не встававший с печи, нашел в себе силы вгрызться Ивко в шею.
Сначала отцепились женщины, потом отплевались друзья, и только старый дед не разжимал костлявые руки, а Ивко все шел и пел.
— Ты единственное, что есть у меня! Не оставляй старика одного! Он же съест тебя, ведь тебе нечем его радовать! Ты воешь тоску!
Ивко глянул в старческие очи — а там страх! Дед не был на плато, никогда не был! И не за внука он боится, а за себя и свой вечный страх, ставший смыслом его жизни. Минуту они смотрели друг на друга — потом старик разжал руки и пополз на печь.
Ничего уже не могущий потерять, кроме страха, Ивко взобрался на плато — дракона нет. Он выбрал из кучи инструментов гитару — его никто не остановил. Ивко стал подбирать ноты и рисовать в тетради аккорды — и тонким дымом не повеяло из пещеры.
Ивко играл и пел свою жалобную песню несколько дней напролет, без еды и воды, а дракон все не выходил. Не было чудища: ни на плато, ни в пещере. Никто не выходил любоваться закатом, никто не собирался есть надменных глупцов, не было у горы другого хозяина, кроме странного людского народа.
Ивко сбежал вниз, к самому морю:
— Дед, дедушка, дракона нет!
Старик ответил слезами: