— А почему вы не связались с пресс-службой погранкомитета или таможни?
— Да я связывался уже, и там посоветовали подъехать на пункт Терюха, как самый образцовый.
Офицер ухмыльнулся, он почувствовал, что я приврал, но не понял насколько сильно.
— Я, конечно, понимаю. Но откуда мне знать, что вы потом не перековеркаете мои слова и не выставите погранслужбу идиотами? Вы же понимаете, сейчас такое время.
— Я могу показать студенческий билет, и вы запишите мои паспортные данные. Плюс мы можем договориться о том, что я потом пришлю текст вам на вычитку.
— Наверное, так и поступим. Давайте свои документы.
Я не мог дождаться момента, когда начну вытягивать из этого старого таможенника или погранца (разницы для меня не существовало) нужную информацию. Максим уже давно был не столько главным персонажем репортажа, сколько близким человеком, судьба которого меня действительно волнует. Да, именно так расставились акценты.
— Давайте только быстро и, я надеюсь, вы понимаете, имя мое упоминать не надо. Мало ли, вы же понимаете, — офицер принял вид джина из тысячелетней лампы, великодушно позволившего задать смертному три вопроса вместо желаний.
Я достал диктофон.
— Самый интересный случай… это, наверное, когда пытались ввезти на территорию Беларуси часть клада готов, который откопали где-то на Украине, — начал таможенник рассказ. — Вот. Я тогда как раз с помощником проходился по вагонам, и, смотрю, сидит мужик и отводит взгляд постоянно. Обсмотрел весь вагон, но на нас не взглянул ни разу. Один раз только мелькнул глазком на нас, и, вы же понимаете, опыт: я сразу понял, что он хотел бы вообще нас не видеть. Вы же понимаете, это видно всегда. Даже если человек очень хочет казаться нормальным. Только я думал, что он максимум мелочь какую-нибудь везет, а у него оказались золотые монеты с патиной, как нам потом объяснили. Об этом в областной газете еще писали. Он даже не пытался рассовать это по вагонам!
— А еще что-нибудь было?
— Конкретно в мою смену так, по мелочи, в основном. Но у коллег был один раз: рецидивиста ловили, или вора в законе. Но мы знали, что он едет, и сюда из Минска вязать его приехали другие люди. Ну, вы понимаете, какие люди. Мы только как сторонние наблюдатели в тот раз были. Это вы уже там поспрашивайте.
— А были ли у вас перестрелки, например? Сейчас тяжелая ситуация в Украине, вдруг кто-то хотел туда поехать или, наоборот, приехать сюда с оружием?
Кажется, я попал в точку. Офицера как подменили.
— А что вы про это уже знаете?
— Знаю, что у вас на днях произошел один инцидент с участием вооруженного человека. Могли бы вы это как-то прокомментировать? — да, я начал блефовать.
— Об этом узнавайте там, где вы впервые услышали. Я вам ничем помочь не могу. Кстати, скоро приедет электричка, и вы понимаете, я должен уже работать.
— Так ведь электричка уже давно стоит.
— Тем более. Я ничего комментировать не буду.
Он выпроводил меня из кабинета в коридор и посоветовал поскорее покинуть здание. Это было сделано максимально грубо, что только подтвердило мои домыслы: Максим проезжал именно тут, и был, скорее всего, пойман. Значит, он уже в следственном изоляторе. Только где именно? Тут, в областном, или в столице? Вариативность дальнейшего расследования грозилась снизить его оперативность.
Покинув кабинет большого начальника, я остался в коридоре, обдумывая свои дальнейшие действия. Очень не хотелось все бросать, и даже не ради статьи, а ради самого Максима. Вдруг из того же кабинета вышел другой офицер, на которого я не обратил внимания, когда был внутри.
— Чего стал? Пошли, покажу, где выход.
Плетясь за ним, я начал прощаться со всеми иллюзиями, которые дарил в самом начале этот КПП. На крыльце он, закуривая, спросил:
— И зачем тебе это?
— Я же говорил, для диплома.
— Идиоту понятно, что это брехня для колхозанов. Ты мне правду, и я тебе правду.
Тлящаяся сигарета дала мне полминуты на обдумывание предложения.
— Если честно, то это мой друг, и я хотел бы знать его последние слова.
— Да, друзья нынче скрытные пошли, — он тяжело вздохнул и собрался было вернуться обратно.
— Погодите, — напомнил о себе я. — А вы мне что скажете?
Офицер посмотрел на меня, почесывая фуражку.
— А, ну это. Тебе очень сильно надо?