— Но я же здоров, и на учете никогда не состоял.
— Вы же понимаете, что это не препятствие для того, чтобы отправить лечиться человека, — опять «Вы же понимаете». Видимо, чиновники учатся делать удивленный вид, а в школе чекистов учат оставлять объяснение беззакония за скобками «Вы же понимаете». — Скажите, у вас есть родители?
— Нет, они погибли в автокатастрофе, когда мне было 17.
— Хорошо. Точнее, ничего хорошего, просто я вам сейчас кое-что объясню. По закону, отправить человека в психбольницу могут только близкие родственники. Но у вас их нет, поэтому завтра к Ромашкову приведут вашу двоюродную тетю и объяснят ей, что с вами происходит.
— А что со мной происходит?
— У вас раздвоение личности. После смерти родителей, видимо, социальные работники упустили тот момент, когда вы создали себе второе Я для общения или чего-то еще. С этим мы разберемся уже во время обследования. Плюс ко всему вы стабильно увлекаетесь наркотиками, как мне сказали, а это значит, что вы еще и через руки нарколога пройдете. Двоюродная тетя, которая вас никогда не видела, согласится подписать бумаги, и вы отправитесь на осмотр, а потом и лечение в психиатрической больнице. То, что вы написали в статье, будет признано бредом вашей второй личности, вашего подсознания и тому подобное. Ромашков дискредитирует вас, а что будет дальше не так уж и важно, потому что время пройдет.
— Но рано или поздно я выйду и расскажу правду.
— Вы же понимаете, что вас будут лечить. Методы лечения в нашей стране не менялись со времен СССР. Вас напичкают транквилизаторами, галоперидолом, настоящей психиатрии не будет. Вы выйдете пассивным овощем.
— И что вы предлагаете? Что мне делать с вашей информацией? И зачем вы вообще мне все это рассказываете?
— Понимаете, мне уже надоело все это, но я должен с ними работать. Я, наверное, в таком же положении, как и вы. Поэтому я вас предупреждаю, что лучше дать им то, что они хотят.
Хм, страх и всяческое отсутствие эмпатии к человеку — это то, о чем писал Наумович, и то, что я видел перед собой.
Владимира Буковского, советского диссидента, спецслужбы вели на протяжении нескольких лет. Меня же взяли в оборот за одни сутки. Либо в нынешнем КГБ разучились работать, либо им нужно избавиться от меня очень срочно, но все же деликатно, они ведь меня отпустили. Неужели эта статья их так напугала? Нет, здесь не обошлось без какой-то чертовщины.
В следующие сутки я старался не выходить из дома. Мне никто не звонил и не писал. Резонанс от статьи поугас, и я уже начал было верить в то, что от меня отстали. Спустя пару дней после встречи с доктором я решился выйти в город. Пасмурная погода и дождь хотели сделать этот серый город темно-серым. И надо отдать им должное, они хотя бы что-то делали. Даже природе ненавистен этот «серый город с дорогами ровными…»
В этот первый выход на меня напало действительно что-то вроде сумасшествия: повсюду мерещились часы, тикающие стрелки, мигающие светодиоды, складывающиеся в минуты и часы. Я даже видел человека в костюме будильника, который стоял возле новенького магазина «Луч». Как после этого не вспомнить Максима и его рассказ про конфликт со временем?
После того случая я стал выходить из дома лишь раз в несколько дней, и только за продуктами. Каждый раз как оборачивался, я замечал, что за мной кто-то идет. Почти всегда это была пара грузных мужиков, никогда друг с другом не переговаривавшихся. Когда я резко останавливался и пропускал их вперед, они, спустя некоторое время, все равно умудрялись оказаться за моей спиной. Да, за мной велась слежка.
От постпубликационной ковровой дорожки эйфории остался только старый и рваный ковер, на котором сидели ужас и осознание серьезности ситуации. Работу мне никто не предложил, поэтому все, что оставалось, это снова и снова перечитывать сначала рассказы Максима, а потом собственную статью. Да, она была написана хорошо, пускай и не идеально. В одном месте я упустил хороший момент для точного сравнения Максима с расстрелянной беларуской интеллигенцией в 1930-х гг. Да и слишком уж мало я говорил о Максиме. Ровно половину статьи занимало описание расследования и моих, несомненно, остроумных на тот момент замечаний.