Молодежь хлынула туда посмотреть на пляс.
— Шире круг! Разойдись! — кричал Прошка, навалясь всем телом на деревянную ногу и притопывая здоровой в такт музыке.
На круг вышел крепкий черноусый кузнец, скинул пиджак, подобрал рукава рубахи, вскрикнул: — И-эх! — и пошел сучить ногами, только подошвы сапог зашипели.
Со всех сторон прихлопывали в ладоши, пели:
Кузнец пропорхал на носках по кругу, остановился перед Дашей, оглядел гордую осанку ее и сделал вызывающий жест. Румяное лицо Даши полыхало, в глазах искрилось безудержное веселье. Она не торопилась отвечать на вызов плясуна, ждала, какие колена он еще покажет. А кузнец изо всех сил старался: приседал, выкидывая ноги, хлопал руками по голенищам, крутился юлой.
Подзадориваемая зрителями Даша наконец вихрем метнулась на круг, но вдруг сдержала порыв и плавно пошла на кузнеца. Движения пляшущих ускорялись, а взоры, чуть затуманенные и ленивые, были неподвижны.
Приближаясь к Даше, кузнец пропел под дробь каблуков:
Наступая на кузнеца, тесня его пышной грудью, Даша степенно отвечала томным голосом:
— Вот лихо! — кричал Славка. — Два ноль в ее пользу.
С интересом следил за пляской Алексей. Ему не нравился топот, от которого звенела посуда на столе, но подкупала непосредственность плясунов, жизнерадостность в каждом их движении.
— Каждый веселится, как может, — изрек Славка, толкая его в бок. — Давай выпьем, лоп-пух!..
— Отстань!
Кончился пляс, опять стали усаживаться за столы.
К Алексею подошел Трофим Жбанов, положил тяжелую руку на плечо.
— Жаль, Николай Семеныча нет.
— Вы же знаете, он в районе на заседании.
— Да-а, — протянул Трофим и пошел к семейным гостям, кричал на ходу: — Наливай, Прохор, под гуся!
Инвалид ухватился за бутылку, пошатываясь, стал лить водку в чашки и стаканы.
— Чиста, как детская слеза!
Даша подхватила:
— Что значит в городе жил, вон какой пир закатил. Одной выпивки на сотни рубликов.
— Поживет в Усовке, повытряхнет из карманов, на самогон перейдет, — сказал Лавруха.
Конец разговора услышал Трофим Жбанов, вежливо спросил:
— О чем вы это?
— Не по карману, говорю, нашему брату-колхознику водка, самогоном пробавляемся, дешевле.
— Оно конешно, — согласился Трофим. — Надо будет, и я сгоношу самогонный аппарат, штука немудреная.
— Самогон из любого дерьма можно выгнать, — хвастливо заметил Прошка, — но лучше всего из сахару.
— Дорого! Да и где возьмешь сахар-то? — Лавруха замотал головой. — Из свеклы дешевле.
— Ну, давайте слезку пропустим под гусятинку! — Прошка выпил, сел и долго нацеливался вилкой на городские закуски, не зная, чем закусить, потом поддел шпротину, и, капая масло на грудь, запихнул в широко открытый рот. — Живут же люди! Э-эх!
В комнате молодежи тоже возобновился пир. Слышался возбужденный, вибрирующий от восторга голос Владимира:
— Прошу к столу! Шампанское! — В поднятой руке его серебрилось горлышко бутылки. — Румынское сладкое! Особенно рекомендую девушкам.
Владимир сиял.
— Так и ждет аплодисментов, — шепнул Алексей Нике.
— Зачем ты так нехорошо! — шепотом же ответила она.
— В самом деле. Быть в гостях, пить-есть и критиковать хозяина… Мне стыдно. Я ухожу.
— Брось дурить! — зашептала Ника, делая строгие глаза.
— Ты не пойдешь со мной?
— Мне не нравятся твои шутки.
— Не удивляюсь.
Она догнала его в темных сенях, схватила за руку.
— Алеша, останься!
Не отзываясь на ее просьбу, он уронил голову ей на плечо, обхватил рукою за талию и прижался губами к шее. Она не ожидала этого и растерялась, потом вырвалась и вбежала в прихожую пунцовая, с блестящими от внезапного восторга глазами.
— Алексей! — звал Владимир.
— Он ушел, — сказала Ника.
— И до свидания не сказал, — возмутился Славка, подставляя нос под брызги шампанского из стакана.
— Это по английскому обычаю уходят из гостей не прощаясь, — пояснил Владимир. — Я пью за гостей, которые чтут русские обычаи.
И он одним духом, опорожнил стакан.
Минуло два дня. Ника сидела дома одна. Распустив по плечам и спине волосы, читала книгу, часто задумчиво глядя в окно, подернутое по краям льдистой пленкой. Из внешнего мира оттуда, где было серое холодное небо, просачивался в избу робкий свет.