— Можно мне покритиковать ваших лекторов?
— Пожалуйста, — небрежно ответил Владимир.
— Видите ли, вот она, — он кинул взгляд на Нику, — она комсомолка, может быть, ей это будет неприятно. Я уважаю чувства инакомыслящих.
— Я не обижусь, — почему-то смутилась Ника.
— Мне приходится иногда слушать лекторов. Уткнется в записи и читает монотонно. Скука! Нас в семинарии учили… Если читаешь часослов или псалтырь, так знай, в каком месте надо понизить голос, в каком повысить так, чтобы звенел, где надо нараспев, где кратко, бегло. Понимаете, в слове — смысл, но в слове еще и музыка. Поэтому надо не просто произнести слово, а играть голосом. Чтение вслух — искусство, и его должен постичь каждый лектор, независимо от темы лекции… Нам по службе приходится говорить проповеди. Мы их пишем, но никогда не читаем. Напишешь проповедь, выучишь наизусть, потом прорепетируешь несколько раз перед зеркалом, проверишь, как держишься, какие жесты лучше, какие слова или целые фразы выделить интонацией. Нет, не думайте, что наша служба легкая.
Он умолк, задумался, как бы прислушиваясь к чему-то своему, внутреннему, потом вздохнул, провел большим пальцем по губам, расправляя аккуратно подстриженные усы.
— Случится быть в Москве, побывайте в Елоховской церкви, когда патриарх всея Руси принимает участие в службе. Бесподобно! Атеисты ходят посмотреть и послушать.
— Чайку не желаете? — попадья во время рассказа заварила свежий чай, поставила мед.
Владимир отказался от чая, подошел к коробкам с магнитофонными пленками, спросил:
— Что нового у вас есть?
— Вчера поймал по радио заграницу, записал. Вот послушайте.
Вслед за игривым вступлением женский голос запел по-русски в темпе танго:
Кончалась песенка мольбою
Песенка запомнилась Нике. Далекий, неизвестный Парагвай мутил с того дня ее душу, в словах, казалось ей, заключен какой-то сокровенный смысл, обостряющий чувства, распаляющий воображение.
Перед самым Новым годом выпал снег, установились бессолнечные дни с легким морозом. Воздух стал словно гуще, синее. На деревьях, на сухих репьях прыгали красногрудые снегири, у самых домов тенькали синицы. Лыжный след лег от села в лес, и зайцы оставили у омета соломы желтые орешки. Пронзительно ржали лошади, запряженные в сани, и резво несли, выбрасывая копытами комья снега. У ремонтной мастерской полуразобранные тракторы, сеялки, бороны, а в широком проеме дверей видны работающие люди. Оттуда, из глубины помещения, растекается шелест станков, стук металла, редкие глухие удары. Мешая снег с мерзлой землей, скрежетал отремонтированный трактор, и тракторист, обкатывая машину, делал лихие повороты, взбирался на бугор и скатывался оттуда, распугивая крикливых гусей. Чуть свет, хрустя валенками по снегу, спешили на работу животноводы. По дороге, припорошенной соломой, веселыми стайками шли школьники. Плотники ошкуривали бревна, лезвия топоров со звоном пересекали сучки, сдирали длинные, остро пахучие ленты сосновой коры. В полумраке сельмага скучал рыхлый, как мочальный куль с ватой, продавец, гундосил бессловесную песню. Молодой красивый парень, недавно вернувшийся с военной службы, объезжал дико-непокорного жеребца-трехлетка, по кличке Ракета. В медицинском доме мелькали в окнах женские головы в белых косынках. В зерновом складе шумела сортировка, женщины, закутав лица до глаз, засыпали в машину пшеницу.
От снежной белизны, от света Усовка выглядела чище, уютнее. Дымились трубы, в избах пахло упревшими щами и печным теплом. Люди обедали не спеша, смакуя каждый кусок, наслаждаясь мясным и хлебным духом. Все повеселели, сделались общительнее, поговаривали, что, мол, самое бы время играть свадьбы… Кое-кто отпрашивался с работы, чтобы махнуть на недельку в областной город, а то и в саму Москву…
Зима не обрадовала Нику. Все вспоминался ей вечер, проведенный у попа, в душу ее вошло что-то новое, печально волнующее.
По вечерам открывался клуб, иногда показывали кинокартину, или выступал занесенный каким-то ветром певец с осипшим то ли от простуды, то ли от перепоя голосом и для начала пел под баян «Если бы парни всей Земли», а потом «За фабричной заставой», «Скажите, девушки, подружке вашей» и «другие лирические и интимные песни», как было сказано в афише, написанной поперек газеты фиолетовыми чернилами. В зале было холодно: топлива заготовили мало, сидели в полушубках и валенках. Над сценой, во всю ширину зала висел плакат: «Перегоним Америку по производству хлеба, мяса, шерсти, молока, яиц!»