— Они не могут иначе, — сказал Николай Семенович. — Очень часто менялись председатели.
— А сколько ты пробудешь?
— Этого никто не знает. Если дела пойдут на лад, значит, оставят, не пойдут дела — по шапке дадут… Стараюсь, не хочется оконфузиться. Должность, конечно, канительная. Но если сбудется, как задумываю, так и научной работой смогу тут заниматься. Моя ученая специальность — орошаемое земледелие.
Смуглый румянец разлился по обветренным щекам Николая Семеновича, задумчивые глаза стали сухими, и чернота их сделалась матовой, как бархат.
— Конечно, я — сын крестьянина, понимаю в сельском хозяйстве, но этого мало. Приходится быть экономистом, инженером, наконец, психологом. Тут городские мерки не всегда пригодны.
Слушая отца, Алексей думал о себе, то оглядываясь назад, то загадывая наперед.
После достройки клуба, когда у строителей стало мало работы, долгие осенние вечера Алексей проводил дома один в большой неуютной избе, то устраивал полки для книг и посуды, то мастерил табуреты, то расстанавливал удобнее вещи, чтобы они утвердились на своих местах прочно, надолго. Любил он читать, проявлял кинопленку, слушал по радио музыку.
Всегда умевший занять себя, он не скучал, но иногда на него безжалостно наваливались воспоминания. Вспоминалось разное: школа, спортивный клуб, занятия музыкой, театры, Галя… Все было иным, чем теперь… Галя!.. Было удивительно приятно произносить это имя. Но почему она не ответила на его письмо? Видимо, на расстоянии ослабевает дружба. Что ж, это естественно… У нее свои интересы, у него свои…
А в чем же его интересы? До осени работать, потом служить в армии три года. А что лежало дальше — не просматривалось. И тут он подходил к мысли о цели жизни вообще, о смысле всего, что называют общественным укладом, о личном, человеческом… В голову лезло вычитанное в книгах, услышанное от пожилых людей, переплетаясь со своими мыслями, путалось в клубок, в котором не отыскать ни начала, ни конца…
В сенях стукнуло, потом кто-то шарил по двери, ища скобку. Алексей открыл. В комнату шагнула женщина в ватнике, валенках, в платке, надетом на голову шалашиком и замотанном концами вокруг шеи.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте! — ответил Николай Семенович. — Вы ко мне или к сыну?
— К вам, к вам.
— Садитесь, я вас слушаю.
Женщина села, тупо посмотрела себе под ноги, потом на Венкова.
— Днем не изловить вас: я в коровнике. Вечером зашла в правление, ну, не застала. А дело неотложное.
Смутно в памяти оживало лицо этой женщины. Было ей лет пятьдесят, щеки уже в морщинах, но глаза молоды и тверды. Эти глаза были знакомы Венкову, но он не мог вспомнить ни фамилию, ни имя женщины.
— Я слушаю, — повторил он.
— Была я у вас в сентябре. Дочь моя, Ленка, уехала без спросу.
— А-а! — Венков сразу вспомнил историю с дояркой, не вышедшей на работу и втихомолку уехавшей из Усовки. Обозлились тогда все на Ленку. Четырнадцать коров, закрепленных за ней, бросила. Пока их поделили между доярками, сколько шуму, недовольства было. Вот тогда и увидел Венков эту женщину. Она плакала, а доярки поносили ее вместе с дочерью. Тогда она уверяла, что Ленка поехала за покупками и скоро вернется, но женщины знали больше, называя ее дочь беглянкой.
— Ну, че же, председатель. Не вернется Ленка-то, че уж! Дайте ей справку для паспорта.
— Как же я дам справку, если она сама уехала. Если бы она попросила справку…
— Да ведь не дали бы.
— А может, дали бы. А теперь пусть выкручивается как знает.
— Да ведь… — Женщина вдруг расплакалась. — Да ведь из-за Степки она, из-за парня. Любовь промеж их была. Его в армию взяли. Три года она ждала его. А он отслужил и завербовался на завод, в Новосибирск. Позвал ее в письме, она и махнула. Временно, на три месяца прописали ее… — Размазав рукой слезы по лицу и вытерев нос концом головного платка, женщина, выплакавшись, немного успокоилась. — Расписаться со Степаном, как с мужем, хотела, ну, паспорта нет, не расписывают. И проживать без паспорта нельзя.
— Пусть вернется в Усовку, посмотрит в глаза колхозникам, пусть у них попросит справку. — Николай Семенович встал, давая этим понять, что разговор окончен, но женщина и не собиралась уходить. Достав из-за пазухи платок и развернув его, она положила на стол бумажки.
— Вот… с работы Степана, с завода пишут вам, просят уважить. И еще от доктора… Ведь она обрюхатела, Ленка-то. И как ей без паспорта?
Женщина смотрела на Венкова уже не плачущими, а горящими в отчаянии глазами и не говорила, а кричала.