— Как-то неловко, — начал Перепелкин, но Владимир не дал ему договорить:
— Колхоз моему отцу дом в кредит построил. За это спасибо. Ну и я считаю долгом отблагодарить колхоз.
— Хорошо! — Венков откинулся на спинку стула, положил широкую ладонь на папку с бумагами, прихлопнул раз-другой. — Прикиньте, что надо купить, сколько примерно будет стоить, а завтра получите деньги, удостоверение. Я позвоню начальнику станции, попрошу оставить билет в купированный вагон.
— Есть! — по-военному ответил Владимир.
21
Ветер усиливался с каждой минутой. Сухой, колючий снег больно сек по лицу, и Алексей нагибался, отворачивался от прямых потоков холодного воздуха. По сугробам мело со свистом и завыванием, качало кусты тальников, гнуло осокори. Ноги проваливались в глубоком, еще не слежавшемся снегу, мешок тянул назад, лямки давили на плечи, тяжелая обледенелая пешня выскальзывала из плотных, негнущихся рукавиц.
Лавруха шел впереди. Он знал дорогу к пустующему домику бакенщика. В трех шагах маленькая фигура его расплывалась, как в тумане. Он тоже нес заплечный мешок, пешню и топор за опояской…
Рано утром вышли они на рыбную ловлю километров за пять от дома, на любимое место Лаврухи, где он каждую зиму ловил окуней и судаков. Все шло, как обещал Лавруха. Выдолбили во льду лунки, наловили окуней и отправились на ночлег в домик бакенщика, что на полпути к Усовке, намереваясь на другой день еще порыбачить. Так и дома предупредили…
— Ну и взыграло! — крикнул Лавруха, останавливаясь, чтобы поправить мешок, и они опять пошли, увязая в снегу и наваливаясь грудью на ветер.
Не раз Алексей читал про снежные бураны, не раз воображение его рисовало картину схватки человека со стихией, но самому никогда не приходилось испытать этого. И теперь он не испугался бурана, не думал об опасности, ему просто было неприятно ощущать студеный ветер, продувающий сквозь одежду, чувствовать, как смерзаются залепленные снегом ресницы и немеют щеки. Ноги в неудобных валенках быстро устали, отяжелели, сделались чужими.
Они шли долго. Уже совсем стемнело, пропали деревья и кусты, все сгинуло в метели, все потонуло в белесом сумраке. Алексей надеялся только на Лавруху. Будь он один — сел бы от изнеможения и отдохнул. Но старик сказал, что садиться опасно: не заставишь себя подняться и замерзнешь, что надо идти хоть через силу.
И вот Лавруха остановился у большого осокоря и вдруг повернул в сторону.
Через несколько минут он отдирал топором заколоченную дверь в маленьком домике.
Домик в одну комнату, с закрытыми ставнями, с кухонной плитой был пуст. На полу, усыпанном мусором, намело снегу. Когда плотина образовала водохранилище, на реке установили морские электрические бакены, и бакенщиков осталось немного; немало опустело таких домиков, с крупно написанными номерами постов на фронтонах.
— Ну, вот и доползли, — сказал Лавруха, ставя в угол пешню и снимая мешок. — Схожу в сарайчик, топлива поищу.
Вскоре забилось, заиграло в плите пламя, поплыл горький запах дыма, заслезились бревенчатые стены. Лавруха и Алексей держали руки над конфоркой, ловили теплые струйки, растирали стянутую холодом кожу. Потом расстегнули полушубки, сняли шапки, а еще через некоторое время остались в куртках.
— Что же, Миколаич, вскипятим чай.
— Конечно. — Алексей достал из мешка котелок, принес из колодца воды.
Пока закипала вода, разогрели банку консервов и замерзший хлеб. А топка все пожирала дрова, и от раскаленной докрасна чугунной плиты разливалось благостное тепло.
После горячего чая стало совсем хорошо. Буран шумел, стучал ставнями, а в домике от этого было еще уютнее.
— Не приведи бог в такую погоду в степи оказаться, — сказал Лавруха, с наслаждением затягиваясь из коротенькой трубочки. — Я раз попал так-то… Хорошо, на омет соломы набрел, залез в омет-то и двое суток от бурана хоронился. Тогда и отморозил, — он показал обрубок указательного пальца. — Тольки и всего, одним пальцем отделался.
Уминая култышкой горящий в трубке табак, он улыбался поблеклыми, уже стариковскими глазами сквозь редкие, свисающие до ресниц брови.
Помолчали. За стеной по-прежнему гудело. От пламени падал из топки на пол красновато-желтый дрожащий свет. Лицо старика было в тени, лишь концы усов да трубка выступали в ненадежный, колеблющийся свет.
Алексей подкинул дров в топку, надел полушубок и шапку.
— Ты куда? — строго и тревожно спросил Лавруха.
— Воды принесу, еще чаю попьем свежей заварки.