— И скоро? — спросил он, отодвигаясь от нее.
— Может, через год.
— Не помешало бы учебе: муж, дети…
— Детей пока не будет.
— Как знать?
— В конце концов я будущий врач и могу знать.
Алексей понял ее и покраснел.
— Ты, должно быть, научилась заранее предусматривать все, — с осуждением произнес Алексей.
— Положим, не все. — Галя загадочно улыбнулась и посмотрела в лицо Алексею с добротой сильного к слабому. — А из Вадима я сделаю настоящего художника. Талант у него есть, но ленив. Я научу его трудиться.
— В это я верю. Настойчивости в тебе всегда было вдоволь.
— Без этого, друг, нельзя.
И эта фраза, и тон ее, и это «друг», показалось Алексею, произнесены не вчерашней школьницей, а опытной в жизни женщиной.
— А ты заметно изменилась… не так внешне, как внутренне, — сказал он с обидой.
Он так желал встречи с ней, и казалось ему, ехала она в Усовку ради него. И письма писала такие, что хоть прямо не говорила о своем чувстве к нему, но это угадывалось… В памяти оживали такие моменты, когда они с Галей почти клятвенно уверяли друг друга в дружбе, и это было так возвышенно, так чисто, что давало ни с чем не сравнимую радость. Он берег эту радость и на расстоянии. В душе его грустно и нежно жили беспокойные и смутные ожидания, неопределенные предчувствия чего-то хорошего, связанного с Галей… И вот какой-то там Вадим…
— Та-ак! — протянул Алексей, сделавшись вдруг вызывающе холодным. — Значит, замуж захотелось.
— А что в этом противоестественного или плохого? — спросила Галя, удивленная резкой переменой в настроении Алексея. — Тебе это не нравится?
— Мне это безразлично. Мы же не признавались в любви, не собирались жениться.
Галя не слушала его и говорила рассудительно, как бы не ему, а самой себе:
— Девушке надо вовремя выходить замуж. Особенно в наше время.
— Ага, — пробурчал Алексей.
— Вовремя — значит не очень поздно. Понял?
— Ага.
— Что ты какой?
— Стихи Маяковского на память пришли, никак не отвяжусь.
— Какие же стихи? Алексей продекламировал:
— Все вы бабы — трясогузки и канальи!
— Как непочтительно к нам, к женщинам.
Проводив Галю, Алексей не пошел на работу, сидел дома, скучал. Ни к чему не тянулась его душа — ни к книгам, ни к радио, ни к прогулке. Не пошел он и в клуб на кинокартину вместе с девушками, как было условлено. На уме было одно: Галя. Не ожидал, что будет так страдать. Злился на весь свет, хотелось сорвать злость. Но на ком, на чем?.. Едва стемнело, когда Алексей лег спать. Лежал с открытыми глазами, думал: «Все правильно: я не собираюсь жениться… какой из меня муж в девятнадцать лет! А ей пора замуж. У нее своя логика… Но теперь я лишаюсь самого близкого человека…» Потом воображал Вадима… Что за парень? Значит, лучше его, Алешки, раз Галя выходит за него. «А то подождала бы года три… отслужу в армии, а там, может быть, и женихаться стану…» Как ни рассуждал, а в конце концов пришел к тому, что Галя поступила с ним предательски… С этой последней мыслью, пронзившей уже дремотное сознание, Алексей заснул… Встав утром рано, взял ружье и ушел на лыжах. В медленно занимавшемся сером зимнем дне бродил по полям и перелескам, стрелял во все живое: в сорок, в ворон, в галок, — стрелял с ожесточением, вкладывая в каждый выстрел свою обиду. Вечером, возвращаясь домой усталый физически и духовно, встретил Прохора.
— Шухер из-за тебя был, — сказал инвалид с явным удовольствием. — На работу не вышел вчера с обеда и нынче не показался. Думали, заболел. А тут говорят, с ружьем ушел. Ну, пошумели. Я — первый. Работа горит, а ты — на охоту.
— А у меня вот тут горит! — Алексей ударил себя в грудь кулаком. — Понимаешь ты это или нет?
— Так надо было опохмелиться. А то всех взбулгачил.
— Пошли вы все… знаешь куда!..
Дома пришлось выслушать нотации отца. Алексей принял их, как привычное, уже не действующее лекарство.
22
Мохноногая лошадь резво бежала по накатанной до блеска санной дороге. В санках с обитым клеенкой задком сидели Венков и Перепелкин. Ехали они в райцентр на пленум райкома партии, а по пути решили заехать в Лапшовку, на птицеферму.
Ветер дул навстречу, из-под копыт лошади иногда летели в санки комья снега. Закрыв лица воротниками пальто и капюшонами брезентовых плащей, седоки молчали.
— Тулупов, — вдруг выкрикнул агроном, — тулупов не заведем!
Венков повернулся к нему, отогнул угол воротника ото рта, чтобы удобнее было говорить.
— Раньше у каждого крестьянина тулуп водился, а теперь — редкость. Надобность, видно, миновала.