Жизнь тогда показалась ему бесцельной, бессмысленной. Целыми днями лежал он в этой самой комнате, на этом диване, чувствуя себя раздавленным и брошенным, никому не нужным. Около месяца не выходил из дому, не знал никаких желаний, не хотел ни о чем слышать. Мать и отец ходили на носках, говорили шепотом и боялись лишний раз заглядывать в его комнату.
Как-то днем, когда дома никого не было, он безотчетно вышел на улицу и бродил до темноты. Была середина апреля. Снег уже сошел, и на газонах зеленела тощая травка. Лопнули почки на сирени. Красили фасады домов, заборы, штакетники в садах и скверах. Город прибирался к празднику Первое мая. Острый запах малярной краски мешался с холодным испарением земли. С набережной открылся вид на широкую бурую реку. Над рекой, над молочными пароходами висели ватные облака. Владимир смотрел на все с грустной надеждой.
Дома мать кормила его, как ребенка. «Надо же жить. Чего уж так убиваться. Не все с высшим образованием…» Сотни раз слышал он эти слова. Они раздражали. Он и сам знал, что надо жить. Но жить иначе, чем задумано, было стыдно. И все же он заставлял себя поверить в необходимость жить в мире понятий, ограниченных словами: пища, жилье, одежда, удобства и удовольствия. Нелегко давалась ему поначалу такая жизнь. Привыкал постепенно. И привык…
Накануне отъезда в город с ним разговаривал отец. Такого разговора у них еще не бывало.
— Ну вот и построились, — сказал отец. — И новоселье отпраздновали. Живем на земле отцов, дедов и прадедов.
— Ты доволен? — спросил Владимир.
— Вот как доволен! — Отец провел ладонью выше своей головы. — Я деревенский житель. Поля, лес, воздух наш волжский — все это живет во мне. — Покрутив седой ус, Трофим Жбанов задумчиво припоминал вслух, обращая свои слова уже не к сыну, а к самому себе: — Не уехал бы я тогда из деревни, да перегибы при коллективизации согнали с родного места. Потом исправляли, да я уж в городе был. А вот вернулся. Недаром говорится, что, дескать, рано ли, поздно ли, а желания сбываются… Дай-ка, сигарету… легкого табачку захотелось… Ну, а ты как дальше жить думаешь?
— Поступлю на работу.
— Пора, — поспешно сказал отец, как будто давно берег эту мысль, да случая подходящего не было высказать ее. — Пора. А то от людей неловко, да и самому понять надо. Без работы человек ржавеет, как плуг без пахоты.
— Но я, кажется, не лодырничаю.
— Я не о такой работе говорю, а о настоящей, в коллективе. А то ведь недолго стать таким человеком, что…
— Обстоятельства делают человека, — ответил Владимир. — В каких обстоятельствах человек находится, таким и становится.
— Обстоятельства изменяются, создаются. — Немигающими глазами отец долго смотрел на Владимира, потом спросил добрым тоном, вызывающим на откровенность: — Все еще носишь обиду? Не пережил?
— Нет, не пережил. Такое нелегко забывается.
— Смотри, как бы обида не переросла во что-нибудь большее, нехорошее.
— Не перерастет.
— Сходи в институт. Может, восстановят.
— Не могу.
— Гордость?
Разговор взбудоражил Владимира, не выходил из головы всю дорогу и теперь, в городе, не оставлял в покое… Но он овладел своими чувствами и, когда вышел из дому, был бодр и спокоен. От недавних раздумий не осталось и следа: «Ничего мне уже не изменить. Надо жить».
Твердо ступая сильными ногами по жесткому асфальту, он смотрел на мир с чуть заметной улыбкой. Иногда ловил на себе любопытный взгляд молодых женщин и подтягивался. Улица текла мимо него каменными этажами, витринами, вывесками, автомашинами, суетливой толпой, прилавками с книгами. Хлопали двери магазинов, стучали каблуки, громыхал трамвай, зазывали мороженщицы: «Эскимо! Эскимо! Пломбир! Пломбир!»
Владимир любил городскую улицу с ее раздражающей толкотней и возбуждающим шумом. Живое клокотание, постоянное движение, устремленное неизвестно куда и зачем. Ведь вот он не может знать, куда спешит эта изящная девушка, метнувшая в него робкий взгляд? Зачем старик с одной ногой виснет на подножке переполненного трамвая? Что за человек в бобровой шапке с бархатным верхом, распустивший по груди черную, уже засеребрившуюся бороду?.. Не узнать, не угадать… И никто не знает, куда идет он, Владимир Жбанов, какие мысли занимают его на этой улице. Каждого ведет к своей цели невидимая другим сила. Кто-то пробует направить эту силу по единому руслу. Но люди рвутся каждый на свое течение, на свою струю.