— Товарищи! — тихо и печально повторил Перепелкин. — Мы хороним молодую женщину. Еще недавно она жила среди нас, полная сил и здоровья. На наших глазах она стала жертвой религии, жертвой церковников…
Он говорил о вреде религии, о закабалении ею духа свободы и разума.
Между тем народ понемногу расходился. Когда Перепелкин говорил о том, что он не натравливает на попа («дело не в попе: не будет отца Бориса, пришлют отца Василия»), а призывает бороться против религии, против ее корней, то заметил, что его слушали только те, кто не ходит в церковь, кто не признает бога.
Часом позже Перепелкин проходил мимо дома Агафьи. Там шли поминки и слышался оживленный неразборчивый говор.
«Скоро до пляски дело дойдет». Не любил он этот языческий обычай, находя в нем что-то оскорбительное для покойника.
Вечером, когда поминальщики разошлись, в избе Агафьи послышался визг старухи и звон разбираемого стекла. Первой поспешила туда Даша, жившая по соседству.
Сын Агафьи с искаженным злобой лицом срывал с гвоздей иконы и бил об пол. Старуха кричала во все горло, подросток топтал обломки святых ликов и выкрикивал:
— Вот! Вот! Вот!..
Скоро пол-избы набилось зевак. Никто не вмешивался в семейное дело, только Даша проговорила с необычной для нее серьезностью:
— Довели сироту…
В тот же вечер случилось еще одно событие, о котором не знали жители Усовки.
Священник, вернувшись с поминок с дьяконом, жившим по соседству, застал жену в слезах.
— Фаня, что с тобой? — испуганным голосом спросил Борис Иванович.
Попадья молча утирала слезы и даже не взглянула на мужа.
— А я позвал Валентина Порфирьевича на чашку чая.
— Нет уж, в другой раз, — густым басом произнес дьякон. — Раз Фаина Касьяновна в таком настроении… успокой ее, Борис Иванович.
Дьякон ушел, тяжело топая сапогами, а Борис Иванович скинул пальто и неслышной походкой подкатился к жене, наклонился над ней, поцеловал в голову. От него пахло водкой, и Фаина Касьяновна отвернулась.
— Что случилось? Почему ты плачешь?.. Ты молчишь… Странная ты последнее время. Ну, открой мне свою душу, и я облегчу ее.
Фаина Касьяновна отняла от глаз смятый в комок платок, покачала головой.
— Нет, не облегчишь. Нет!
— Почему же?
— Потому что стыд перед людьми сильнее твоих утешений.
— Это из-за Агафьи?
— Да. И не только из-за нее.
— Но я же не виноват. Дело добровольное.
— А ты подстрекал на это добровольное крещение, и вот — смерть.
— Смерть всегда найдет причину, — с философским спокойствием ответил Борис Иванович и после короткого молчания рассуждал: — Люди гибнут от болезней, от автомобильных и авиационных катастроф, от войн… от всяких несчастных случаев. Есть в этом своя логика: если бы не было болезней и несчастных случаев, то людям не хватило бы места на Земле.
— Значит, рок?
— Не рок, а логика в природе… Жизнь сама регулирует народонаселение.
— Эти рассуждения тебе удобны, за них можно прятаться. Неужели твоя совесть не страдает?
— Агафью мне жалко, — поспешил ответить Борис Иванович. — Но я не мог предвидеть.
— А я говорила тебе, предупреждала. Не послушался, доказывал свое: мол, душевный подъем сильнее простуды, как, мол, на войне не болеют.
— Не послушался, каюсь.
— Мне очень тяжело… Когда я выходила за тебя, мне казалось забавным, что ты священник, думала, это ненадолго, пройдет твое увлечение. А ты все больше влезаешь в службу церкви… Неужели так все и будет у нас, как сейчас, до самой смерти?.. Вот о чем я думала… Дети ведь у нас.
— Хм, — задумчиво хмыкнул Борис Иванович. — Не думал я, что ты так серьезно обо всем… об этом самом… обо мне, о нас с тобой…
— Ты мог бы все еще переиграть… перекроить свою жизнь.
— Значит, осуждаешь меня?
— Осуждаю.
— Вот не ожидал, не подозревал даже.
— Терпела, молчала, а после смерти Агафьи не могу. На тебе лежит вина, а стало быть, и на мне.
— Да, да, — твердил Борис Иванович и долбил одной рукой себя по колену, а другой ворошил волосы на голове.
В соседней комнате, за закрытой дверью, возились, играли сыновья, весело вскрикивая от удовольствия.
26
В те дни, когда Ника работала на свиноферме, отец подобрел к ней.
— Так и надо, дочка, — говорил он ласково, покручивая пушистые рыжие усы. — Я вот самоучка, а все же не в последних хожу: трактор любой раскидай, а я его соберу безо всякого руководства, по памяти. А! — И он многозначительно вскинул брови. — Тебе девятнадцать, а ты десятилетнее образование имеешь. Это надо ценить.