Эшли замолчала, и по тому, как напряглось ее тело, Эрик понял, она, пропутешествовав во времени, возвратилась назад в ту страшную минуту.
— Эшли, — произнес он, прижимая ее к себе еще крепче, чтобы дать ей почувствовать: он здесь, рядом, она может на него опереться.
Эшли сделала глубокий вдох, дрожь пробежала по ее телу, и она слегка отстранилась от Эрика, чтобы иметь возможность видеть его лицо. Когда она заговорила, ее голос был смертельно спокоен:
— Машину занесло. Мы врезались в дерево. Меня выбросило, и я отделалась легким сотрясением мозга и несколькими синяками. Говорят, Джек умер мгновенно.
— Но, Эшли, не ты убила его!
— Нет? Тогда кто же? — спросила она, вырываясь из его объятий. — Если бы не я, он не повел бы машину по обледеневшим дорогам и не гнал бы ее на предельной скорости, и машину бы не занесло. Если бы не я, он был бы жив и сейчас, жил бы себе и работал в Чикаго, он стал бы, кем когда-то хотел стать.
— И ты полагаешь, твой переезд в Чикаго возвратит Джека?
— Нет, но я пообещала ему, что когда-нибудь добьюсь, достигну его мечты. Его мечты и папиной.
Круг замкнулся, и Эрик не знал, что еще можно сказать или сделать. Эшли приняла всю вину за гибель брата на себя. Для нее не имело никакого значения, что брату в это время уже исполнилось восемнадцать лет и он был достаточно взрослым, чтобы понимать, насколько опасно ездить по обледеневшим дорогам. Он погиб, оставив в тот день десятилетнюю девочку твердо убежденной, что только она одна виновата в катастрофе. И двадцатисемилетняя женщина, стоящая перед ним, считала своим долгом возвратить семье то, что отняла гибель брата.
Больше всего Эрику не нравилось, что он понимал ее положение. Сам он был воспитан в японской традиции: обещание свято, каких бы жертв оно ни потребовало.
— Я пообещала им обоим, Джеку и папе, что воплощу их мечту в жизнь, — сказала Эшли, интонация решимости вернулась к ней. — Это заняло у меня больше времени, чем я предполагала, но я выполнила обещание.
— Что обо всем этом думает твой отец? — спросил Эрик.
— Я пока еще не сообщала ему, что получила перевод, но я уверена, он обрадуется. Мой переезд в Чикаго — наша с ним единственная тема разговора с тех самых пор, как погиб Джек. Вначале это были только насмешливая улыбка отца и похлопывание меня по голове, когда я начинала говорить, что собираюсь получить работу в одном из небоскребов в самом центре Чикаго, а жить буду в очаровательном домике с видом на озеро. Позднее, когда я стала старше, появились вопросы: как я планирую этого достичь? Что это будет за работа? А как только я получила работу у Штедфельда, остался один-единственный вопрос: когда?
— Значит, все это — для отца?
— И для Джека, — добавила Эшли. — Я добьюсь, чего хотели, но не смогли достичь папа и Джек, и что Джек обязательно сделал бы, если бы остался жив. И может быть, это прозвучит совершеннейшим безумием с моей стороны, но, мне кажется, Джек обо всем знает.
— Почему же ты не рассказала мне это раньше?
Эрик так много раз просил Эшли объяснить причину ее неуемного желания жить в Чикаго, и так много раз Эшли избегала этой темы!
Она склонила голову:
— Мне нелегко говорить о Джеке, Эрик. У нас дома его имя никогда не упоминается. Это может слишком сильно подействовать на мать. Она и до смерти сына была достаточно неуравновешена, а с тех пор, как погиб Джек, ей становится все хуже и хуже, она либо проклинает меня за случившееся, либо живет в каком-то иллюзорном мире, в котором Джек не погиб и все еще рядом с ней. Мой отец, ну, он…
Эшли замолчала, и Эрик понял, что она вновь пытается справиться со слезами. Заморгав, она взглянула на него, изобразив подобие улыбки.
— Извини. Я избегаю этой темы, потому что всякий раз, когда я начинаю говорить о Джеке, все обязательно заканчивается слезами. Давай сменим тему, хорошо?
— Может, тебе нужно выплакаться?
— Может… — согласилась Эшли, но вытерла набежавшие слезы и крепко сжала Эрику руку. — Теперь ты знаешь, почему я должна ехать в Чикаго.
— А если все-таки не поехать?
— Невозможно.
С очевидным отчаянием она водила ладонями вверх и вниз по рукавам его свитера, как будто пыталась унять боль неминуемой разлуки. Эрик понимал: их чувства друг к другу оказались слишком сильны, гораздо сильнее того, на что Эшли рассчитывала, идя на близость. С самого начала она боролась со своим влечением и, даже уступив, все равно продолжала напоминать ему, что наступит день, когда она уедет. Всякий раз Эшли настаивала, что у их отношений нет будущего, и то, что она призналась в любви и предложила ему вместе с ней уехать в Чикаго, уже само по себе необыкновенно. И нет сомнений: если бы все это было так просто, он, не колеблясь, уехал бы вместе с ней.