Предисловие
В Клубе писателей и поэтов (КПП) праздник – наш первый конкурс!
До 15 декабря авторы анонимно присылают нам свои работы на новогоднюю и рождественскую тематику. Им дана полная свобода: жанр, стиль, атмосфера, сюжет, герои, объем – все это выбирают сами авторы. Единственное условие конкурса – это вплетение в текст словосочетания «никакого праздника».
Мы не знаем, чего ожидать от участников, но предвкушаем что-то интересное, экспериментальное, праздничное, приправленное мишурой, запахом мандаринов и ожиданием чуда.
Присоединяйтесь к нам, участвуйте в обсуждении рассказов по мере их публикации, угадывайте их авторов и голосуйте за полюбившийся рассказ с 15 по 20 декабря на наших страницах в инстаграме и VK.
Встретим Новый год в кругу друзей-писателей!
P.S. Кстати, вы еще можете успеть принять участие в конкурсе и получить новогодний подарок, полный полезностей и приятностей – в том числе книгу К. Воннегута и С. Макконнелл "Пожалейте читателя". Если заинтересовались, пишите;)
1. Грустный Новый год
Этот грустный Новый год.
В бокале черный лед.
Кто-то кому-то врет,
А я танцую ночь напролет.
Из приоткрытого окна дуло в спину. Темнота выжигала глаза. Веяло сыростью и тоской. Кира ежилась, царапала ногтями плечи и кусала трещинки на губах. Сидеть на подоконнике нельзя – есть вероятность застудиться, мама ругала… при жизни. И за любовь к холоду, и за любовь в принципе: негоже даме из высшего общества распыляться на сказочки, позволять одурачить себя. «А вы с отцом разве не?..» – «Мы уважаем друг друга, Кирюша». Туманно. В семнадцать Кира фырчала на маму – не понимала, а в двадцать девять отдала бы все, лишь бы броситься в ноги и взвыть: «Как же ты была права-а-а…» Но поезд, увы, не стал ждать раскаяния – ретировался в депо.
Будь мама рядом, Кира бы не купала в «Санто Стефано» обожженное сердце. Фужер бы не звенел, касаясь бутылки. Ветер бы не забирался под тунику цвета безысходности. Мрак не вырывал бы ресницы. Будь рядом хоть кто-то… «Воропаева, ты сама решила уехать на Новый год в этот идиотский “Роза Хутор”, не забывай», – ого, глас разума? Давненько не слышались, лет десять-двенадцать. Сбежал, точно крыса перед гибелью корабля, едва Жданов… ладно, проехали. Пока «проехали» – градус еще низковат.
Да, решила. Да, уехала. Думала: чем дальше от Москвы – тем легче, тем быстрее отпустит. Как бы не так! Правильно кто-то когда-то сказал: куда бы ты не поехал – берешь с собой себя. Ага, себя. И мысли: где-то там Андрей носится за Пушкаревой – мышке из-за живота не видно блюд на столе. Они-то наверняка отмечают. У них-то наверняка гирлянды на стенах и ель в гостиной. А у Киры – розовое шампанское и терраса с видом на горы. Чем не рай? Всем.
Танцую ночь напролет.
Отпускаю, что не мое.
Пусть снегом все заметет –
Мой самый грустный Новый год.
Воропаева поднялась на ноги. Отсканировала дымчато-серыми комнату, ища плед. Нашла. Набросила на плечи. Рухнула на диван. Улыбку словно вырезали на лице ножом: Пушкарева ведь думает, это навсегда, верно? Думает: та самая, один раз и на всю жизнь, как в фильмах? Дурочка… Кира Катерину даже жалела. Знаем, проходили. Только в возрасте на десять лет меньше, чем сейчас госпоже Ждановой – она ведь взяла фамилию? Кира была маленькой, по утрам вплетала в косы наивность. Верила книжкам и записям с кассет. Мечтала о принце, карете и балах, как тот, на котором Жданов признался в «любви». Андрей устроил девочке сказку, а девочка отдала что-то важнее дыхания.
Душу?
Может.
Слушала бы маму – знала бы: взаимности не существует, кто-то любит, а кто-то позволяет любить. Сохранила бы в себе себя, не позволила дракону разрушить королевство. Нашла человека-крепость, позволила окутать паутиной чувств, родила дочь и сына: Изабеллу и Елисея. Не выла бы по ночам на диване, гадая: с кем, где, не капала в ложку «Корвалол», дабы уснуть. Потому что человек бы любил, боялся ранить, сдувал пылинки, как она со Жданова. А Кира – не Андрей, Кира умела испытывать благодарность и ценить. Хоть ту же Клочкову! Да, Вика общалась с Воропаевой из-за денег и статуса, но и на том спасибо. Ценить нужно даже это. Жизнь сурова. Если б Кира знала тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяноста четвертого…
Красивую елку поставлю в этом году.
Плевать, что с нее осыплются все иголки.
Твоя любовь тоже рассыпалась на ходу,
И от нее тоже было мало толку.
А Пушкарева… Пушкарева «соперницу» еще вспомнит, когда оставит Дюше тридцать «пропущенных», а тот придет в шесть утра в чьей-то помаде. Катя для Андрея – цель, дичь. Лев гонится за газелью до победного. Побеждает, заглатывает – и по кругу. Лев не может смаковать одну газель пятьдесят лет, для желудка накладно. Дай Бог, чтобы, когда Жданов «доест» жену, она уже не раз слышала «Мама!». Кира не желала зла и участи, вроде своей. Кира боролась за любовь с Андреем, а не с Катей. Жаль, поняла поздно – наворотила дел, идиотка.