Блестели слова твои, как мишура,
И я в них запуталась, словно в ловушке.
Дожить бы теперь до утра,
Не превратившись в елочную игрушку…
Двенадцать лет назад. За час до января. У кого-то из партнеров родителей.
Ванная в лиловых тонах. Джакузи. Овальчик зеркала над раковиной. В отражении – сеньора из Венеции. Шедевр Милко стекал с плеч реками крови. Кира выстрадала, выистерила платье у отца. Коллекция «Карнавал чувств» распродалась мгновенно – праздники же! Хорошо, Воропаева успела заскочить к гению и приметить вещицу, а то осталась бы «с носом» перед маскарадом. «Кира, это ведь огромные деньги! Возьми что-нибудь из нераспроданного!» – «Ах, вот так, да?! Сашке фрак под заказ, а меня в обноски вырядить решили?!» Не манипулятор, а младшенькая.
Фамилии партнеров из Беларуси Кира не знала, зато ощущала влияние на госпожу и господина дочери, Ольги. Устроили бал с бонзами высшего света по прихоти девчонки, завуалировали под празднование Нового года и «обмывку» контракта с «Зималетто»… Маргарита с матерью сияли, а-ля тарелочки в шкафу домохозяйки – столько народу, столько знакомств, Павел с отцом и организатором торжества стучали бокалами, Крис насела на фрукты в столовой, Сашка развесил уши, позволяя Олюшке выбалтывать тайны семейства: «Услышала, как отец треплется с любовницей по телефону, вот и раскошелился на праздник! А мне пиар нужен, я книги пишу под псевдонимом!» Кира шмыгнула мимо, связь не уловила и улизнула в одну из ванных – в особняке имелось три – побыть в одиночестве.
У Киры болела голова. За заборчиком из костей трещали поленья: череп – тот еще камин. Но пламя не грело. Обжигало, лизало траву мыслей – не грело. Где-то в кишечнике поселилась тревога, притащила стол, стул, вилочки с ложечками – и принялась есть Воропаеву изнутри. Минск, чужаки, устрицы вместо Воскресенска, дедушки и пирожков с капустой от домоправительницы Люси – жертва. Кира могла не лететь, могла не париться сейчас в ста одежках с застежками, не терпеть зуд в районе переносицы под маской – сидела бы в пижаме рядом с идеалом мужчины, смотрела «Голубой огонек». Но полетела. А ради чего?
Ради кого?
Ради наследничка Ждановых, который с детства в упор ее не замечал. Ныне студента, балагура, мачо с обложек. Кира ненавидела Андрея за то, что любила лет с тринадцати, а он… он лет с пятнадцати каждые три дня менял подружек. Ладно, хорошо, юность, гормоны, что еще? Кира считалась умничкой, глотала романы сериями, знала: некоторым особям требуется перебрать бисер, чтобы отыскать жемчуг. Кира ждала годами. Молча. Наблюдала за «Ромео» со стороны, мирилась с ролью сестренки, знакомилась с пассиями, терпела гогот Сашки. Кира считалась умничкой. А потом напилась у подружки и заявилась к Марго – рыдать.
Жданова тогда встрепенулась, чаем отпоила, даже родителям ничего не рассказала. Кудахтала: «Кирочка, счастье-то какое, Кирочка! Андрюша, он ведь тоже тебя любит давным-давно, подступиться не может, думает: не нужен, вот и крутит с девицами этими! А тут чудо такое! Обрадую же я его! Новый год вместе встретите, вот увидишь!» Маргарита умела убеждать – у Киры отросли крылышки. Купилась, наплевала на самого родного человека – дедушку: из года в год уезжала на каникулы к нему, а тут… Променяла на вертихвоста, дура!
За вечер Жданов никак не дал о себе знать, в отеле – максимум здоровался.
Идиотка! Идиотка! Идиотка!
Кира ругала себя. У Киры болели голова и душа. Отражение в зеркале размывалось: платье от гения, при взгляде на которое вспоминались розы; маска на обруче в тон – черный гипюр, бусины, стразы, перья – иллюстрация к выражению: «Бог знает что – и сбоку бантик»; золотые цепи локонов по плечам – в пятна, в мазки. Кира впервые плакала из-за Жданова. Эмоции пугали. В горле колотилась, толкаясь лапками, досада: наряжалась, красилась – зря. Слезы душили. По рукам и ногам текла беспомощность.
В воздух врезался всхлип. Еще один. И еще. Следом по ушам резанул скулеж. Кира отшвырнула маску, ладони прилипли к лицу: теперь перед глазами было темно, как и в душе. Хоть в чем-то равновесие, хах… Дверь кашлянула, открываясь. В голове пронеслось: «Не заперла, курица!» Паника стянула поясом.
Кран открылся. Вода хлестнула по лицу – если что, Кира умывалась. Холод. Легче. Намного легче. Выдох. Шаги за спиной вынудили обернуться.