Сашка. Фух.
Кира расслабилась и прекратила попытки играть. Брат все равно поймет – ревела, на то и брат. Защита, опора, крепость. Люди видели злыдня-остряка, потому что Александр натянул личину, потому что выгодно. Потому что кучу раз делали больно до ряби перед глазами, и не обрызгать странников ядом означало допустить до сокровищницы, позволить выкрасть душу – без того едва вернул. Сашка мгновенно привязывался, а потом лез на стены, вот и решил отпугивать чужаков. Даже родители не знали устройства его души. Все тепло доставалось сестрам. Разбирался с поклонниками Киры, защищал от выпадов со стороны «тетек и дядек» Кристину, а по вечерам они пили чай с имбирем и смотрели фильмы.
Воропаевой-младшей вдруг захотелось броситься в объятия брата и рассказать все-все-все, но мозг кричал: нельзя. Саша и без того терпеть не мог Андрея – началась дележка власти – зачем усугублять? Кира присела и взяла с пола маску. «Обломать бы перья, а то создается впечатление: я самка павлина», – усмешка. И плевать на деньги отца, что стали безделушкой. Уже на все плевать. ОН не замечает! ОН! Трагедия века…
– Какая встреча, надо же! Кира Юрьевна! – Сашка прикрыл дверь.
Во фраке цвета небытия, с бабочкой и начесом, брат напоминал Кире графа Дракулу. Личина образу соответствовала, худоба и бледность – тоже. А еще, Жданов язвил, мол, братец Кирюши вылакал всю его кровушку. Воропаева хохотала и кивала – марионетка. Соглашалась с чем угодно, не винилась. Ну, шутка! Ну, несмешная! Но Андрюша же пошутил! Посмеяться – долг! Стыд прогрыз в виске дырочку, Кира опустила глаза. Не раз чихала ради человека извне на семью, не раз. Оправданий нет. Разве что сто тридцать седьмой сонет Шекспира, отныне и вовек – девиз:
Любовь слепа и нас лишает глаз.
Не вижу я того, что вижу ясно.
Я видел красоту, но каждый раз
Понять не мог, что дурно, что прекрасно.
И если взгляды сердце завели
И якорь бросили в такие воды,
Где многие проходят корабли, –
Зачем ему ты не даешь свободы?
Как сердцу моему проезжий двор
Казаться мог усадьбою счастливой?
Но все, что видел, отрицал мой взор,
Подкрашивая правдой облик лживый.
Правдивый свет мне заменила тьма,
И ложь меня объяла, как чума*.
Сашка шагнул к сестре, хмыкнул и, приподняв за подбородок, заглянул в глаза. Краснота, тоска, усталость – что еще за «добрый вечер»? И к чему убегать в ванную посреди торжества? Сидела бы, жевала с Кристинкой мандарины, если трепаться с «коллегами по сословию» влом, нет же, и здесь изолировалась… Александр не узнавал сестру: изменилась нелогично, резко и безвозвратно. Выведать бы причину, но как? Не хватать же за грудки и не трясти – девчонка совсем…
– Чего это мы в бункере забаррикадировались?
Воропаева напряглась: как объясниться? Не говорить же: «Стою, вот, ною тут по Жданову вместо ужина и медляков!» Врать? Зачем? Можно дозировать правду.
– Голова разболелась, Саш. Шумно там…
Брат закусил губу и фыркнул. В этом вся Кира – забиться в угол и колотить чечетку зубами вместо просьбы о помощи. Во всем и всегда. От начала и до конца. «Мои проблемы – моя собственность, и распоряжаться ими я буду так, как посчитаю нужным. Захочу – расскажу кому-нибудь, не захочу…» Бред, да? Объяснил бы кто-нибудь ослице… Ну, постеснялась подойти к хозяевам или Ольге, могла сказать матери. Ему, наконец. Нашли бы таблетку. А то стоит тут, болезная, корчится, пока Андрюшенька-душенька с ног сбивается в поисках.
Как будто Саша не замечал взглядов сестрицы в сторону Жданова…
Когда часы пробьют двенадцать раз,
Я больше не загадаю нас!
А потом Сашка выволок ее из укрытия, напичкал таблетками и вручил «Андрюшеньке-душеньке». Жданов, как оказалось, мечтал пригласить на танец. Кружил до утра, шептал комплименты, швырялся клятвами, а Кира млела.
Обиды вышибло из черепа за компанию с болью. Зря. Кире было семнадцать. Кира верила в сказки, в новогоднее чудо. Думала: признание Жданова – одно из них. Оказалось, Марго заставила. Зачем, для чего – хоть загадайся. Да и плевать уже, если честно. Кира выросла.
Если б знала – осталась бы у дедушки. Опустила бы голову на плечо, вдохнула аромат хвои – и все было бы хо-ро-шо. Без Лариной, Изотовой, «рыбок», истерик. Без Малиновского и «Корвалола» перед сном. Кира бы, может, жила за границей, где-нибудь в Авиньоне, преподавала балет, собирала цветы по утрам, писала стихи… Да мало ли, куда могла зашвырнуть судьба, если бы не Жданов! Точно не в одиночестве в «Роза Хутор» под Новый год.
И елки-то «тю-тю», никакого праздника…
Кира выпуталась из пледа и подлила в фужер шампанского. Ну, хоть один атрибут торжества имелся… Обычно, правда, его пили с улыбкой, а не рассыпаясь изнутри, но ничего. Глоток. Воропаева опустила веки. Да, как аукнется, так и откликнется. Сколько раз предавала родных, топтала… Сашку на дурацком совете дурацким голосом за дурацкого Жданова, Кристину – насмешками. Заслужила. Все, кроме брата и сестры, – заслужила. Хотелось плакать, но Кира кусала губы и жмурилась. Хотелось кричать: «Я поняла! Нет ничего важнее семьи! Люди со стороны – ничто!» – но Киру бы никто не услышал. Семья не услышала. Семья – в Москве.