В доме уже несколько дней не работал телефон, и до сих пор не привезли холодильник. Народу стало больше и шумнее. Большая коммунальная квартира с фанерными дверями, которые, кстати, по никарагуанскому обычаю, не имели ни замков, ни задвижек.
Через день Кольцов провёл впервые партсобрание всей группы, которая стала большой. В своём выступлении он подробно рассказал об итогах «зубного дела» и роли в нём Колтуна. Векслер ограничился короткой напутственной речью. Остальные промолчали. «Новых» это не касалось, «старики», оставшиеся в меньшинстве, уже получили «своё». Но Колтун испугался и заявил, что у него «сердечный приступ». Однако уже на следующее утро он был «в порядке» и было объявлено, что он возвращается к своим обязанностям «старшего группы». Сергей понял, что Виктор его «сдал»…
В четверг после обеда в CNES Кольцов вместе с Евгением Орловым имели беседу с прибывшим с кратким визитом в Манагуа В. Вольским из Московского института Латинской Америки. Забавно было слушать, как московский «чиновник от науки» снисходительно рассуждал об «ошибках» сандинистского руководства. С такими «латинистами», с трудом изъяснявшимися на испанском языке, но с большим апломбом, Сергей был знаком в Москве. В заключение разговора он, к величайшему удивлению гостя, передал «привет» директору института Серго Микояну.
В университете Владимир Кордеро провёл совещание с участием советских преподавателей. После этого в Департаменте Хуго Мехийа сделал реорганизацию, сняв Франсиско — Серхио с заведования секцией философии. Кольцов понимал, что его друг не в состоянии руководить интернациональным коллективом, у него нет авторитета и характера. Но объяснить ему это он не мог. У него состоялся долгий разговор с Луисом Салазаром о программе чилийских «левых»: «Con razon y fuerza venceremos!» («Победим разумом и силой!»). Похоже, что они не извлекли уроков из трагедии 73‑го года и жаждут реванша. Луис не считал сандинистов «настоящими революционерами», но и к кубинским «коммунистам» относился без пиетета. Такая явно меньшевистская позиция. Здесь в Никарагуа Сергей имел возможность изучать революционную ситуацию в России после «февральской революции» 1917 году!
В субботу утром приехал Франсиско — Серхио и забрал Кольцовых к себе. Позже к нему подъехали Хуго Мехийа и Вероника с некоторыми ребятами–философами. За обедом разговор шёл тяжёлый в виду произошедших перемен. Видно было, что Норма очень переживала. На что они надеялись, собрав гостей? Заехавший за Кольцовыми Хуан Гаэтано отвёз их в резиденцию АПН, где познакомил с её хозяином Иваном Петуховым и его гостем — никарагуанским журналистом Густавом Тальма, членом Сандинистского Фронта, социалистом, психиатром по образованию. Их ждали и на мангале доходили шашлыки. Петухов продемонстрировал дорогую систему «Sony» и отличную подборку музыкальных дискет, которой сразу же занялась Лида. Мужчины, как и положено, углубились в политические споры, которые становились тем более жаркими, чем больше было выпито.
Со стороны их разговор выглядел странным. Два никарагуанца «нападали» с вопросами на советских журналиста и философа, которые пытались объяснить им своё понимание феномена Сандинистской революции. Гаэтано учился, а Тальма неоднократно бывал в Советском Союзе, и они, как «социалисты», пытались проводить параллели с «Октябрьской революцией» и её последствиями в России. Кольцову пришлось с большим трудом убеждать своих оппонентов в том, что между этими двумя революциями — «большая разница».
На следующий день Луис забрал Кольцовых на просмотр чилийского документального фильма. И хотя просмотр не состоялся, Сергей познакомился с чилийской колонией. Многие учились в Москве и хорошо говорили по–русски. После этого Луис со своей семьёй и Кольцовыми (в маленький старенький «додж» поместились 6‑ть человек) отправились на «Crucero» («Перекрёсток»). Это высокая гора в 25 километрах от Манагуа, с которой открывался великолепный вид на город и окрестности. Но ветер здесь продувал до костей, и не верилось, что «внизу» — 40 градусов жары.
Вечером нагрянули Франсиско — Серхио и Норма, вместе поужинали, поговорили о делах «церковных», так как Норма — католичка, а её супруг от религии «отрёкся», а теперь «сомневался».