Ирриль заколебалась в воздухе:
- И как же ты оказался здесь?
- А вот это уже интереснее, - Бром почесал бороду. - Видите ли, я искал один... скажем так, семейный рецепт. Точнее, машину, которая по этому рецепту работала. А нашел вместо этого вас, компанию прелестных авантюристов, бегающих от дерева. Хотя, - он оглядел потрепанную группу, - возможно, мне все же стоило поискать другой рецепт.
Никкара закатила глаза:
- Ты невыносим.
- Спасибо, дорогая, - Бром поклонился. - Это комплимент для гнома. Кстати, о комплиментах... - он вдруг вскочил и указал в темноту, - видите тот свет впереди? Либо это выход, либо очень большой и дружелюбный светлячок. В любом случае, предлагаю двигаться туда, пока это дерево не передумало спать.
Компания двинулась дальше, а Бром, идущий последним, бросил взгляд назад, в темноту. Его шутливое выражение лица на мгновение сменилось чем-то более серьезным, но тут же вернулась обычная ухмылка, когда он заметил, что Ирриль наблюдает за ним.
- Не отставай, Кочегар, - крикнула она.
- О, я бы не осмелился, моя светящаяся прелесть, - отозвался он, догоняя группу. - В конце концов, кто еще будет вас всех вытаскивать из очередной неприятности?
Дорога их вела вниз, все глубже, где камень сменялся окаменевшей древесиной, а воздух становился густым, словно пропитанным древними снами. Стены туннеля местами прорастали кристаллами, что мерцали в темноте, будто звезды, пойманные в каменную паутину.
— Хм, — Бром постучал молотком по одному из кристаллов, и тот запел тонким, как стеклянная струна, звоном. — Слышите? Это не просто камень. Это слезы земли. Или, может, ее смех. Я никогда не мог определить.
Никкара провела пальцем по холодной поверхности, и от прикосновения кристалл вспыхнул синим.
— Что это?
— Память, — ответил гном, и его голос внезапно потерял привычную насмешливость. — Здесь, в этих глубинах, даже камень помнит больше, чем мы.
Он замолчал, будто прислушиваясь к эху, а затем неожиданно начал рассказ.
Сказание Брома: "Кузнец и Река":
"Давно, когда горы еще были молоды, а эльфы не научились лгать, жил в подгорном царстве кузнец по имени Дарвин Крепкоруч. Был он искусен в ремесле своем, но более всего любил ковать не мечи и не доспехи, а вещи странные и бесполезные: колокольчики, что звонили без ветра, чаши, из которых не проливалась вода, и ключи, открывавшие не двери, а сны.
Однажды пришла к нему Река — да-да, сама Река, в образе женщины с волосами из тумана и глазами, как глубинные омуты. И сказала она: "Выкуй мне кольцо, кузнец, чтобы я могла удержать свои воды и не растекаться по чужим землям".
Дарвин взялся за работу, но когда кольцо было готово, Река посмотрела на него и заплакала. "Ты сделал его слишком крепким, — сказала она. — Если я надену его, то стану озером, и больше никогда не увижу моря".
Тогда кузнец рассердился: "Ты сама просила кольцо!" Но Река лишь покачала головой: "Я просила то, что думала, что хочу. Но ничто живое не должно быть сковано, даже собой".
И тогда Дарвин понял свою ошибку. Он разбил кольцо, а из осколков выковал множество маленьких колокольчиков и развесил их на ветвях ив у своего дома. И когда Река протекала мимо, они звенели, и этот звон напоминал ей, что свобода дороже всяких преград.
Говорят, где-то те колокольчики звонят до сих пор… если знать, где слушать."
Бром замолчал, а вокруг будто и вправду на миг пронесся тихий перезвон.
— И что случилось с кузнецом? — спросила Никкара.
— Он исчез, — пожал плечами Бром. — Но его колокольчики остались. Как и все хорошие истории.
— Ты выдумал это только что, — фыркнул Арнор.
— Конечно выдумал, — гном засмеялся. — Но разве от этого оно меньше правды?
Ирриль, летящая впереди, вдруг замерла.
— Тихо.
Впереди туннель расширялся, переходя в огромный грот. И там, в центре, стояло…
Дерево.
Но не то, от которого они бежали. Это было меньше, почти хрупкое, с серебристой корой и листьями, светящимися мягким голубым светом.
— Оно… красивое, — прошептала Никкара.
— Да, — Бром внезапно стал серьезен. — Но не подходите близко. Красивые вещи в этих глубинах редко бывают безопасными.
Тот голубоватый свет, струившийся сквозь серебристые листья, манил их, как забытая мелодия из детства. Даже Бром, обычно столь осторожный, на этот раз не стал отговаривать.