Никкара очнулась, задыхаясь. Камень горел в её руке.
— Это не просто глаз, — прошептала она. — Это... якорь. То, что не дало Иллуинэ полностью раствориться в забвении.
Бром, всё ещё облизывая губы, задумчиво произнёс:
— Значит, если мы разобьём этот камешек, старик окончательно забудет, кто он?
— Нет! — резко ответила Никкара, сжимая находку. — Это единственное, что связывает его с тем, кем он был до.
Ирриль замерцала тревожно:
— Но зачем нам это? Мы пришли за помощью против Спящего, а не чтобы нянчиться с камнями!
Арнор неожиданно рассмеялся:
— Разве не очевидно? Мы держим в руках ключ не только к Иллуинэ... но и к Спящему. Ведь они братья, не так ли?
Тишина.
Даже Бром перестал гримасничать.
- Я всё ещё чувствую вкус того дня рождения... и знаете что? Бабушкин пирог был отвратительным, — Бром, философски разглядывая камень.
Камень в руке Никкары пульсировал в такт их учащённым сердцам.
Где-то в глубинах Белых Гор что-то повернулось во сне.
"Иногда самое опасное — не то, что мы забыли, а то, что мы отказались забыть."
Глава 29: Эхо, которое ответило
"Когда теряешь одного хранителя, мир подсовывает другого — но никогда не говори, что это случайность."
После ухода Иллуинэ (если это можно назвать уходом) герои двинулись на юг — туда, где, по словам Арнора, когда-то проходила "Тропа Стражей". Теперь это были лишь заросли, где ветви сплетались так плотно, что даже свет с трудом пробивался сквозь листву.
Тропа Стражей, если она и существовала когда-то, давно заросла — но не просто деревьями, а чем-то живым и осознанным.
Стволы здесь переплетались в арки, будто гигантские пальцы, сложенные в молитве. Кора переливалась — не просто серая, а серебристо-сизая, с прожилками, похожими на письмена забытого языка.
А листья...
Они были прозрачными.
Не совсем, конечно — но когда редкие лучи солнца пробивались сквозь чащу, листва светилась изнутри, как тонкий пергамент, за которым горит зелёное пламя.
— Это же... — начала Никкара.
— Сонные клёны, — закончил Арнор, осторожно касаясь одного. — Они растут только там, где земля помнит магию. Говорят, если заснуть под ними, увидишь сны тех, кто проходил здесь до тебя.
Бром уже пристроился у корней, закрывая глаза:
— Отлично! Я всегда хотел узнать, что снилось древним воинам перед...
Но лес не дал ему закончить.
— Здесь что-то не так, — прошептал Бром, впервые за много дней перестав шутить. Его молот, обычно такой шумный, замер, будто прислушиваясь.
И тогда земля вздохнула.
Из-под корней выползли тени, но не те, что служили Спящему — эти были зеленоватыми, как старая медь. Они обвили ноги Никкары, но не чтобы схватить — скорее, проверить.
— Они пахнут... дождём после долгой засухи, — удивилась Ирриль, чьё пламя вдруг заиграло изумрудными бликами.
Из-под мохового ковра (а мох здесь был не просто зелёным, а бирюзовым, с золотистыми прожилками) выползли первые тени.
Они не скользили, а стелились, как дым, но дым изумрудный, с оттенком старой меди.
Их движение напоминало танец — если бы танцоры были реками, а не существами.
— Они... красивые, — прошептала Ирриль, и её пламя вдруг заиграло новыми оттенками: яшмово-зелёным, малахитовым, цветом молодых папоротников.
Тени коснулись героев: Никкара почувствовала, как холодные пальцы (ветви? корни?) обвили её запястье — но не чтобы удержать, а как старый друг, проверяющий пульс. Брому тень прошлась по щеке — и он вдруг вспомнил запах булки с корицей, которую пекла его бабушка (хотя был уверен, что никогда не знал её). Арнор замер — тень легко обняла его плечи, и он услышал... тихий смех. Тот самый, что звучал в садах Лориэна, когда мир был моложе.
И тогда заговорил сам лес.
Не словами — шорохами, треском коры, звуком падающей капли где-то в глубине.
Но герои поняли.
— Он спрашивает... зачем мы пришли, — перевела Никкара.
— А ты умеешь говорить на языке деревьев?! — ахнул Бром.
— Нет. Но иногда вещи говорят сами за себя.
И тогда земля вздрогнула.
Между деревьев появился просвет — и они увидели поляну, которой не могло быть.
Сердце леса:
Это было место, где время текло иначе.
Ручей здесь не бежал, а зависал в воздухе, капли мерцали, как хрустальные бусины. Цветы (если это были цветы) росли вверх ногами, их лепестки касались земли, а корни тянулись к небу. В центре стоял камень — или дерево? Трудно сказать. Что-то древнее обоих, покрытое письменами, которые изменялись, когда на них смотрели.