Никкара замерла, чувствуя странное тепло, исходящее от существа.
- Ты... - прошептала она, протягивая дрожащую руку.
Птица подняла голову. Её глаза - два золотых уголька - смотрели прямо в душу. И тогда Никкара услышала... нет, не услышала - почувствовала:
"Ты позвала."
Голос? Мысль? Чувство? Никкара не знала. Она только ощутила, как что-то внутри откликнулось этому существу.
"И я услышала."
Дождь внезапно прекратился. Вернее - перестал достигать их. Над Никкарой и птицей образовался купол тепла и света. Сойка встряхнулась, и с её перьев посыпались искры, превращающиеся в крошечные огненные цветы, которые тут же растворялись в воздухе.
- Кто ты? - наконец смогла выговорить Никкара.
"Твой ответ. Твоё пламя. Твой голос, когда ты молчишь."
Птица вспорхнула и уселась ей на плечо. Там, где её перья касались мокрой одежды, ткань моментально высыхала, но не горела.
"Я - Ирриль. И теперь мы - одна судьба."
С тех пор пламя Ирриль стало для Никкары и щитом, и светом в тёмных лесах, и теплом в холодные ночи. Но больше всего - напоминанием, что даже в изгнании она не одинока.
Глава 4: О Клинке Дроу и Народе Иммариль
"Прежде чем мир разделился на свет и тьму, когда эльфы были ещё юны, а горы — лишь холмы, в глубинах подземных царств жил народ, забытый временем..."
В те дни, когда мир был юн, а звёзды Варды лишь начинали свой путь по небосводу, в глубоких подземельях, куда не проникал даже бледный свет Тельпериона, обитал народ, чьё имя ныне забыто всеми, кроме самых мудрых из эльфов. Иммариль звали их, и были они странными даже для истари, ибо искусство их не походило ни на эльфийское, ни на гномье, ни на какое иное в Арде.
Говорили, что последний из их великих кузнецов, Маэльтор, чьё имя означает "Последний Плач" на забытом наречии, выковал клинок не в пламени, но в самой Пустоте, что лежит между мирами. Три вещи вошли в его создание:
Осколок сердца Эарендиля, упавший в бездну до того, как был вознесён на небо.
Тень, что была прежде первого восхода Луны.
Последний вздох народа Иммариль, когда тьма поглотила их чертоги.
И потому клинок сей, названный в поздние века Дроу ("Память Ночи" на синдарине), обладает свойствами странными и страшными:
Холод его превосходит зимние ветра Хэлкараксэ.
Свет он поглощает, как дракон – золото.
Голос его слышен лишь тем, в чьих жилах течёт кровь древних.
Но более всего ужасает его сила стирать память. Говорят, что каждый, кого поразит этот клинок, исчезает не только из мира, но и из воспоминаний живущих. И потому в Красной Книге Мазарбул есть лишь одно упоминание о нём: "Оружие, которого не должно быть".
Почему же клинок избрал Никкару? Возможно, потому что в её сердце, как и в сердце Маэльтора, живёт та же тоска по чему-то утраченному. Или потому, что судьба её связана с тем, что должно произойти, когда пробудятся древние силы, доселе спавшие под корнями гор.
Но мудрые знают: каждое прикосновение к клинку Дроу оставляет след не только на руке, но и на душе. И цена, которую заплатит Никкара, возможно, окажется куда страшнее, чем она может вообразить...
"И когда последний хранитель падет, клинок откроет врата, и Иммариль вернутся, чтобы завершить то, что начали в эпоху, когда мир еще не имел имени..."
(Возможно, позже мы узнаем, какую цену уже заплатила Никкара...)
Глава 5: То, что скрывает тьма
Чужак сидел у огня, его стройная фигура сгорбилась под тяжестью невидимого груза. Дрожащие пальцы, изящные и длинные, но покрытые боевыми шрамами, сжимали чашку с отваром. Огонь играл на его благородных чертах - высоких скулах, резком подбородке, густых темных ресницах, отбрасывающих тени на щеки. Ему нельзя было дать больше тридцати зим по меркам людей, но в глазах его горела древняя усталость.
Никкара заметила странные отметины на его запястье - бледные, почти эфирные линии, сплетающиеся в замысловатый узор, напоминающий бегущую воду или завитки эльфийских рун.
- Что это? - спросила она, и ее голос прозвучал резко, как удар меча о щит.
Молодой человек поспешно прикрыл руку рукавом, но было поздно.
- Я.. не помню, - пробормотал он, но его глаза - глубокие, как лесные озера, выдавали ложь.
Ирриль, сидевшая на спинке кресла, встрепенулась, и ее крылья расправились, осыпая воздух золотыми искрами.